Долгий, крепкий сон - Эйлет Уолдман

— Нет, этого он не знает. Я рассказала эту историю, чтобы ты поняла, почему Эсфирь не любит говорить о свадьбе сына. Возможно, она переживает из-за сплетен. Возможно, по каким-то своим причинам. В любом случае, к Фрэйдл это не относится.

— Может, да, а может, нет. А если слухи об Ари дойдут до семьи Фрэйдл, что случится?

— Не знаю. Все зависит от ситуации. Если они этому поверят, то могут расторгнуть помолвку. А может, и нет. Неизвестно.

— То есть как, — возмутилась я, — ты хочешь сказать, что они все равно могут выдать ее за него замуж?

— Думаю, да, если бы Ари заверил их, что он не гей, или что он гей, но на браке это не отразится.

— Даже так, Либби? А как это может не отразиться на браке?

— Джулиет, в вопросах нетрадиционной ориентации я, конечно, не специалист. Тем не менее, если, как нам говорили в Университете Уэсли представители Ассоциации геев и лесбиянок, десять процентов людей гомосексуальны, то и среди хасидов есть какое-то число геев. И при этом большинство из нас женится и заводит детей. Значит, бывают гомосексуалисты, которым удается победить свои сексуальные желания ради семьи, общины и религии.

— Или не показывать их на людях.

— Может быть. А что в этом плохого? Если человек доволен своей семьей и счастлив в своей общине, то с чего ему горевать? Секс все-таки не самое главное в жизни.

— Дело не только в сексе, Либби. Гомосексуальность определяется не тем, с кем ты спишь. Гомосексуализм — это особый склад ума. Как можно назвать счастливым человека, который переступает через себя только потому, что община не принимает его таким? Откуда тебе знать, может, эти люди, о которых ты говоришь, глубоко несчастны из-за того, что не могут быть самими собой, — возразила я.

— Ты права, Джулиет, — вдруг согласилась Либби. — Я не знаю, что они чувствуют. Насколько мне известно, большинство геев предпочитают уйти из общины, потому что не могут совместить свои сексуальные предпочтения с религиозными. Не знаю. Возможно, я так счастлива, что не могу представить, что кто-то может хотеть другого, а не замечательную семью, красивых детей и общину, в которой тебя любят и защищают.

— Знаешь, Либби, думаю, большинство гомосексуалистов хотят того же самого. Замечательную семью и сообщество, которое бы их поддерживало и принимало такими, какие они есть.

— Джулиет, я знаю. Не подумай, я не гомофобка. Я с тобой согласна. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что у нас здесь все немного сложнее.

Слова Либби дали мне новую пищу для размышлений. Но пока я не понимала, насколько важную роль это может играть в исчезновении Фрэйдл. Нужно больше информации.

— Либби, то, что ты мне сказала, может иметь значение. Но мне нужно знать больше.

— Зачем? Почему ты не можешь все это бросить?

— Потому что Фрэйдл пропала, и я должна ее найти.

— Ты? Почему ты? Вы же с ней почти не знакомы. Ради всего святого, она всего один раз сидела с твоим ребенком. Зачем лезть в жизнь бедного мальчика ради какой-то незнакомой девушки?

Этот вопрос застал меня врасплох. В принципе, Либби права. Фрэйдл я не знаю. И на самом деле все это меня не касается. Так же, как в свое время и убийство Абигайль Хетэвей меня не касалось. Но знаете, я никогда не умела «не лезть не в свои дела», и до сих пор не горю особым желанием этому учиться. К тому же непохоже, что кто-то еще стремится отыскать Фрэйдл.

— Это мой долг, вот и все. И я это сделаю, Либби, с твоей помощью или без. Конечно, я могу попробовать разнюхать все сама, но за деликатность своих методов не ручаюсь. Здесь я никого не знаю, поэтому, чтобы добыть информацию, придется ходить и задавать вопросы. А задавать вопросы незнакомым людям — это невежливо.

— Конечно, невежливо, — нахмурилась Либби.

— Но если вы с Джошем решите мне помочь, то, возможно, я смогу найти ответы, не поднимая тут всех на уши.

Да знаю, знаю. Это уже шантаж Некрасиво. Зато эффективно.

Либби вздохнула.

— Что ты от меня хочешь?

— Мне нужно поговорить с другом Джоша. Тем, который рассказал про Ари.

Либби молчала.

— Либби…

Она хлопнула ладонью по колену.

— Хорошо. Приходи к нам на ужин завтра вечером. Я его приглашу.

— Либби, ты прелесть.

Я наклонилась поцеловать ее в щеку, но Либби отпихнула меня. Пожала плечами и возвела очи горе.

— Джулиет Эпплбаум, ты ни капли не изменилась.

Я кивнула и посмотрела на часы. Уже за полдень.

Если я хочу проскочить пробку на мосту и попасть домой, нужно ехать.

— Мне пора, — я взяла на руки Исаака и поднялась с дивана.

Либби проводила меня до дверей. Мы обнялись. Несколько секунд я стояла, прижимая ее к себе и пытаясь понять, почему мне так грустно. И тут до меня дошло, что грустно не из-за Либби — она как раз счастлива, — а из-за себя. Ведь у нее в жизни есть то, что делает ее счастливой, а у меня этого нет.

— Знаешь, Либби, — сказала я. — Я тебе завидую. Ты нашла свое место в жизни. Я не встречала таких счастливых людей.

— Я знаю, мне очень повезло, Джулиет. Я на самом деле счастлива. Очень счастлива. У меня любящий муж, очаровательные дети и заботливая община. Я нашла свое место. Хотя, честно признаться, довольно странное для официального члена ассоциации «Дочерей Американской революции»!

Я рассмеялась и сказала:

— До завтра.

— Только веди себя прилично, Джулиет.

— Хорошо. Обещаю.

Она снова закатила глаза и закрыла за мной дверь.