Черное солнце - Ирина Арбенина

— Не знаю. Мы так испугались тогда, что поскорей ушли и не стали с ней больше говорить.

— А папа ничего тогда не говорил после этой встречи?

— Нет. Он только, уже когда заболел, сказал:

«А эта-то как в воду глядела». И все. Больше ничего не говорил… Или я больше ничего не знаю.

— Понятно! Ну, спасибо тебе!

Ладушкин с несвойственной для него жалостью смотрел на грустного, умного и такого уже взрослого ребенка, немножко похожего на его рыжую дочку Броню. Наверное, это трудно — быть таким взрослым, когда на самом деле ты еще совсем маленький.

В тот же день Ладушкин позвонил в Москву и рассказал Светловой о Кассандре. Сам же вскоре отправился в Кутозеро. Они договорились, что и Аня приедет прямо туда. Там они и встретятся.

Знали бы Светлова и Ладушкин тогда, при каких обстоятельствах это произойдет.

* * *

Здание гостиницы в поселке Кутозеро было стилизовано под чум. Нечто островерхое, напоминающее о близости вечной мерзлоты. Кроме того, о вечной этой мерзлоте напоминал еще и невероятный вечный холод в номере.

— А чего так холодно-то? — поинтересовался Ладушкин у женщины администратора.

— Север, однако! — хихикнула в ответ полная, с роскошными плечами дама-администратор.

«Да, такой даме холод, конечно, нипочем. С ее килограммами, наверное, почти жарко! — с некоторой завистью подумал и сам отнюдь не тщедушный Гоша Ладушкин. — А ведь с ней, поди, тоже не холодно. Просто не может быть с такой дамой холодно! Ну, это один из вариантов решения проблемы холода в условиях вечной мерзлоты».

Вообще же у Ладушкина было ощущение, что бетонный чум-гостиницу немного повело в сторону.

И ощущение это оказалось верным: со щелями и перекошенностью и был связан этот неизбывный холод в номерах.

Приятная дама-администратор охотно пояснила Ладушкину, в чем, собственно, состоит проблема.

Оказывается, вечная мерзлота — это не навеки застывшее состояние воды. Оказывается, она идет пятнами. Вот тут она есть, а рядом, в ста метрах, ее уже нет; а потом опять… И Кутозеро такое же место, где, прежде чем что-то начинать строить, желательно выяснить, где она, голубушка, мерзлота-то эта, где есть, а где ее и нет. Потому что, если рискнуть строить на вечной мерзлоте, происходит то, что и произошло с гостиницей-чумом, — ее маленько перекашивает.

— Интересно! — подивился Ладушкин таким сведениям. — А чего ж не выяснили-то?

— Ну, как вам сказать, — таинственно пожала роскошными плечами женщина-администратор. — Вопрос, конечно, интересный.

— Понятно! Пьяные, стало быть, были, когда выясняли.

Ладушкин вкратце описал своей новой приятельнице, администратору, ту, которую он хотел найти: женщину с корзиной, напророчившую с месяц назад смерть господину Полоцухину. Такой, какой ее запомнила и описала ему самому дочка Полоцухина.

Он думал, что предстоят сложные поиски. Но администратор нисколько не удивилась.

— Да это же наша Яна, — просто сказала она. — Ее смерч в детстве унес.

— То есть?

— Вот так! Покрутил и зашвырнул на лодку надувную посреди озера. Упала девчонка, как на подушку. Ну, девочка же, махонькая, легонькая. Приземлилась, как пушинка. И жива осталась. Это судьба.

— Судьба, — согласился Ладушкин.

— С той поры она, ну, как вам сказать…

— Маленько не в себе?

— Да нет, совсем нет. Хотя некоторые, возможно, так считают. Но вообще она женщина положительная, правильная, вот только…

— Ну, хорошо, разберемся. — Ладушкин устал ждать, когда его новая подружка подыщет наконец нужные слова: ему пора было действовать.

Он ожидал, что, несмотря на все заверения администратора, будто Яна Васильевна — женщина положительная и нормальная, его все-таки встретит некая особа с блуждающим взором и в ботинках на босу ногу, простирающая свои костлявые руки и, так сказать, указующие персты.

Где-нибудь в пещере.

Но Яна Васильевна работала, оказывается, не в пещере, а в бухгалтерии.

И, в самом деле, оказалась спокойной, с заурядной, так сказать, бухгалтерской внешностью дамой, одетой, как и полагается бухгалтеру, отнюдь не в лохмотья, а в ничем не привлекающий внимания костюм, коричневый и скучный.

Полоцухиных Яна Васильевна вспомнила сразу.

— Как же, как же! Конец-то лета был грибной.

И я в леске вдоль Кутозера в тот день грибы собирала. Посушить, пожарить. Выходной был. Мы ведь тут, знаете, в основном на собственных припасах.

— Ну и?

— Идут навстречу. Семья.., папа, мама и дочка…

Сразу видно.

— И что дальше?

— Видите ли… — Яна Васильевна явно стеснялась своих аномальных проявлений. — Это не от меня зависит. Это меня, как бы сказать, застигает.

На некоторых смотрю — ничего. А иногда… Вдруг будто что-то вроде транса у меня случается. Слова всякие произносить начинаю. И будто сами собой они произносятся. И даже когда я этого не хочу. Не знаю, откуда и берутся. Будто бы вижу я в это мгновение то, чего другие не видят, и рассказываю.

— А как же вы все-таки это делаете?

— Да никак! Вижу. Говорю. Не от меня это зависит. Я и сама не рада. Мне ведь от этого никакого прока. Одно беспокойство. Иной раз такое увидишь, что и сама испугаешься!

— А что вы на меня так смотрите? — вдруг забеспокоился Ладушкин.

— Да так, ничего! — Яна Васильевна отвела глаза. — Вы меня извините, у нас конец месяца — отчеты. Мне работать надо. Я больше никак с вами говорить сейчас не могу.

— Ну, хорошо. Я пойду пока пообедаю. А вы когда работать заканчиваете? Я бы еще побеседовал.

— Да в шесть. Приходите. Я вон в том пятиэтажном доме живу, квартира девять. Заходите.

"Да, — подумал Ладушкин, — наверное, все это не в жилу. Когда у человека никакой склонности к шарлатанству и нетрадиционным способам зарабатывания денег. И юродивой она быть не хочет, и салон белой магии ей ни к чему. Работает она простым бухгалтером. И вот, пожалуйста, все так некстати.

Ей балансовый отчет составлять, а тут приспичило дару ясновидения проявиться. И видения, хочешь не хочешь, возникают перед мысленным взором и проходят, так сказать, чередой".

* * *

У рядового жителя Кутозера могло не быть машины. Но у него не могло не быть лодки. Не было моторки, так хоть какая, но была. Поэтому протоки, отходящие от озера водные рукава-тупики, были уставлены самодельными эллингами, как московские дворы железными гаражами.

В назначенное ясновидящей время, в шесть часов, Ладушкин бессмысленно нажимал звонок квартиры номер девять. Ему никто не открывал.