В дурном обществе - Энн Грэнджер

Когда я была маленькой, меня, как и всех детей, учили никогда не садиться в машину к незнакомым людям. Потом мне, правда, несколько раз пришлось голосовать на дороге, и я нарушала это правило, но все равно выбор всегда оставался за мной. Я сама решала, садиться в ту или иную машину или нет. В тот день, если бы мне дано было выбирать, я бы ни за что не села в машину с затемненными стеклами. Я бы не позволила человеку с таким голосом подвозить меня. Тем не менее не успела я оглянуться, как уже сидела на заднем сиденье шикарной машины Сабо. Я разрывалась между желанием понять, позволят ли мне когда-нибудь выйти из этой машины, и любопытством — до того не терпелось взглянуть в лицо владельцу голоса.

Шофер к нам не присоединился. Он болтался где-то снаружи, наверное следил, чтобы нам не помешали. Сабо попросил его оставить свет в салоне включенным, чтобы мы не сидели в полумраке, когда захлопнется дверца. Теперь мы глазели друг на друга в относительно интимной обстановке.

Мне не дали времени заранее представить, как выглядит мой собеседник, но, если бы даже время было, я бы ни за что не угадала. Он оказался коротышкой с круглой головой и венчиком седых кудрей, обрамляющих плешь на макушке. На бледном, озабоченном лице выделялись тревожные глаза — голубые или серые, я точно не разглядела. Выглядел он не страшнее регулировщика на улице. Я начала догадываться, зачем ему понадобился такой шофер. Если у тебя самого нет мускулатуры, приходится ее нанимать.

Тщедушную внешность Сабо еще больше подчеркивала одежда: дорогая, стильная, но слишком большая для него. Пальто сидело на нем как палатка; ворот рубашки значительно отставал от шеи. Что-то всколыхнулось у меня в памяти при виде его тонкой шеи, но я не могла понять, кого он мне напоминает. Разве что белую мышь. Когда он наклонился вперед, пальто зашуршало. Из рукава показалась маленькая, как у женщины, ручка. Он похлопал меня по плечу.

— Не бойтесь, моя дорогая, — повторил он.

Руки у него в самом деле смахивали на женские, а ногти оказались очень чистыми и холеными. Похлопав меня по плечу, он сразу отстранился, но меня все равно передернуло от его прикосновения. Я сразу поняла, что он любит трогать. Среди таких, как он, бывают покровительственные типы и бывают откровенные хамы, но для меня это почти одно и то же. И тем и другим не терпится наложить на вас свои грабли.

Наверное, Сабо сообразил, что сделал неверный ход. Он как-то неопределенно дернулся и поспешил спрятать ручку в широком рукаве пальто. Потом крепко скрестил руки на груди, на манер китайского мандарина, словно демонстрируя, что держит себя под контролем. Я гадала, что еще спрятано у него в рукаве — во всех смыслах слова.

Он нервно повторил:

— Я ведь не шутил, когда сказал, что знал вашего отца.

— Мой отец умер, — ответила я, постаравшись подпустить в голос как можно больше льда, и отодвинулась в самый угол, как можно дальше от него. Пусть знает, что я не оставила незамеченным его прикосновение и его поза матери настоятельницы меня не обманет.

На вид ему можно было дать лет пятьдесят — отцу было бы примерно столько же, если бы он сейчас был жив, точнее, сорок семь. Хотя Сабо ничем не напоминал моего отца-крепыша, его внешность определенно выдавала уроженца Центральной Европы. Сабо — очень распространенная венгерская фамилия, такая же, как Смит в Англии; я решила, что он, возможно, все же говорит правду.

— Я очень горевал, когда узнал, что Бонди умер, — продолжал он.

Моего отца звали Стефан, но бабушка Варади всегда называла его Бонди. На моей памяти отца больше никто так не называл. Услышав от Сабо уменьшительное имя отца, я поняла, что он, скорее всего, действительно знал моего отца. И все же я сказала:

— А он о вас никогда не упоминал.

— Да и с чего бы? — Сабо сложил пальцы домиком. Рукава его пальто по-прежнему закрывали кисти до половины. — Тогда мы с ним были мальчишками. Погодите, сейчас вспомню… Сколько нам было лет — десять, одиннадцать? Играли в местной католической футбольной команде для мальчиков. Как летит время! Потом мои родители переехали в Манчестер и забрали меня с собой. Мы с Бонди потеряли друг друга. Я всегда жалел об этом. Несколько лет мы с ним были близкими друзьями. Счастливые деньки… — Он вздохнул.

Я задумалась, чем он может заниматься. Что бы ни случилось после того, как они с моим отцом потеряли друг друга из виду, Сабо, похоже, удалось сколотить приличный капиталец — в отличие от папы. Точнее, время от времени папе улыбалась удача, но деньги у него надолго не задерживались.

Считается, что венгры — хорошие предприниматели. Они предприимчивы, трудолюбивы, способны. Вот почему венгров так охотно принимают в качестве иммигрантов. Как говорит пословица, венгр — это человек, который входит через турникет за тобой, а выходит впереди тебя. Наверное, Сабо — ходячее тому подтверждение.

Мой отец был исключением, которое только подтверждало правило. Он всегда застревал в дверях и ходил по кругу, всегда куда-то стремясь, но никогда не попадая.

— Вы сейчас думаете обо мне, — заметил Сабо, — думаете, как я вас нашел и что я здесь делаю. Точнее, что мне от вас нужно.

— Да. — Уверена я была только в одном: что этот Винни не просто охотится за девушками. Конечно, я все же могла ошибаться. С другой стороны, он все время был так ужасно вежлив и выглядел таким озабоченным, так старался ничем меня не обидеть. В самом деле, что ему от меня нужно?

— Ну конечно! — Сабо кивнул. — Извините, что… не смог начать наше знакомство не таким тревожным образом. Но, раз уж так вышло, позвольте мне объясниться.

Я уже совсем вжалась в угол. Наверное, при сильном желании я могла бы распахнуть дверцу и выскочить на тротуар, а если бы шофер попытался меня схватить, я бы подняла крик. Но мне хотелось послушать, что скажет Винсент Сабо, друг детства моего отца, который сам себя сделал. В конце концов, ему, наверное, пришлось затратить немало трудов, чтобы разыскать меня.

— Вы не возражаете, если мы поговорим в машине? — спросил он.