Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

Терняев выждал, затем достал из папки фотографию и положил перед Алиной. На снимке, сделанном явно без ведома изображённых, Кривошеин стоял в окружении трёх девушек. Одной из них была Алина — в обычном пальто, но с театральным гримом на лице, выходящая из служебного входа Большого театра. Рядом — Ольга Литарина с нервной полуулыбкой. За их спинами виднелась чёрная «Победа».

Что-то надломилось внутри. Первая слеза скатилась по щеке, оставив блестящую дорожку. За ней — вторая. Алина опустилась на стул, плечи поникли, балетная осанка, столько лет вбиваемая в тело, растворилась под тяжестью правды, которую больше нельзя было отрицать.

— Я не хотела, чтобы она знала, — прошептала Алина, глядя на свои руки, бессильно лежавшие на коленях. — Не хотела, чтобы кто-то знал.

Терняев молчал, давая ей возможность говорить. Он сложил бумаги, убрал их в папку, оставив на столе только фотографию. Затем откинулся на спинку стула, всем видом показывая, что готов слушать столько, сколько потребуется.

— Когда это началось? — спросил он, когда пауза затянулась.

Алина подняла глаза — теперь в них стояли слёзы, но она больше не пыталась их сдерживать.

— Прошлой весной, — тихо сказала она. — Он пришёл на открытый урок в нашем училище. Смотрел, как мы танцуем. А потом подошёл к педагогу, хвалил меня, говорил, что у меня большое будущее. Приглашал на творческую встречу с известными артистами. Я была так… — она горько усмехнулась, — так счастлива. Думала, это шанс. Признание.

Она замолчала, вспоминая тот день — солнечный класс, заполненный весенним светом, строгий голос педагога, отсчитывающего такт, и внимательный взгляд известного драматурга, следящего за каждым её движением. Тогда это казалось чудом.

— Когда я приехала на дачу в первый раз… — Алина сглотнула. — Там никого не было. Только он. Никаких артистов, никаких писателей. Пустые комнаты и накрытый стол. Он налил мне вина, а потом… потом было… потом достал из папки бумагу. Приказ об отчислении из училища. Бланк был заполнен, подписан, с печатью. Только без фамилии.

Терняев подался вперёд.

— А потом?

— Он положил бумагу на стол между нами. Сказал, что для балерины важна не только техника, но и покровительство. Что моя фамилия появится в этом приказе завтра же, если откажусь. — Пальцы Алины вцепились в край стола. — Я сказала, что уйду. А он засмеялся и спросил — куда? Без балета, без рекомендаций, без будущего. Сказал, что мне некуда идти. И был прав.

Терняев достал из кармана носовой платок и молча протянул Алине. Она взяла его безучастно, словно не замечая этого жеста.

— Я испугалась, — продолжила она после паузы. — Балет — это всё, что у меня есть. Я не знаю, кем быть, если не танцевать. После этого я стала приезжать на каждую встречу, на которую он приглашал.

— И министр Александров… — начал Терняев, но Алина резко подняла руку, словно защищаясь.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, я не могу об этом…

— Он обещал вам место в Большом театре? — мягко, но настойчиво спросил Терняев.

Алина кивнула, уже не пытаясь сдержать рыдания. Плечи тряслись, лицо исказилось, и она закрыла его руками, словно пытаясь спрятаться от самой себя.

— Я верила ему, — сквозь пальцы просочились приглушённые слова. — Я думала, если потерпеть, если просто перетерпеть, то потом всё будет по-настоящему. Настоящие роли. Настоящая сцена. И мама будет гордиться…

Рыдания на мгновение заглушили её голос. Когда она снова смогла говорить, слова были уже не связными, а рваными, перемежающимися всхлипами и паузами.

— Она что-то заподозрила, начала спрашивать, где я бываю по вечерам, почему возвращаюсь так поздно. Я говорила про репетиции, концерты. А она не верила…

— И всё это время она собирала доказательства, — закончил за неё Терняев. — Вела слежку. Записывала. Готовила официальное заявление.

Алина подняла лицо, опухшее от слёз, с размазанной тушью под глазами. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Поэтому её убили? — хрипло спросила она. — Потому что она знала слишком много?

Терняев молчал, обдумывая ответ. За окном уже совсем стемнело, и электрический свет казался неестественно ярким в сгустившейся темноте кабинета.

— Мы работаем над этим предположением, — наконец произнёс он.

Алина застыла, глядя в одну точку.

— Я танцевала для них, — прошептала она после долгого молчания. — А мама умерла из-за меня. Из-за того, что пыталась меня спасти.

— Не из-за вас, — твёрдо сказал Терняев. — Из-за тех, кто создал эту систему. Из-за тех, кто пользовался ею. И теперь, — он наклонился вперёд, заглядывая Алине в глаза, — вы можете помочь нам остановить их. Если готовы рассказать всё, что знаете. Все имена. Все детали. Всё, что может помочь разрушить эту сеть.

В глазах Алины мелькнуло что-то новое — не страх и не отчаяние, а решимость, острая и холодная, как стальное лезвие.

— Я расскажу вам всё, — произнесла она, выпрямляясь и на мгновение снова обретая балетную осанку. — Всё, что помню. Каждое имя. Каждую дату. Я хочу, чтобы они ответили за то, что сделали. За маму. За всех нас.

Она посмотрела на свои руки, всё ещё сжимающие носовой платок Терняева, и медленно разжала пальцы. Теперь они больше не дрожали и не выбивали нервный ритм. Они лежали спокойно, как у человека, принявшего решение, от которого уже не отступит.

Терняев молча кивнул, доставая из ящика стола чистые листы и ручку. Часы пробили шесть вечера, но ни Алина, ни следователь не заметили этого. Начался новый этап — долгий, мучительный, но необходимый.

— Вернёмся к оперативной стороне вопроса, — Терняев отложил ручку и сцепил пальцы в замок. — Как часто проводились эти литературные вечера?

Алина машинально выпрямила спину, тело само приняло первую позицию — пятки вместе, носки врозь. Даже в изнеможении балетные привычки не отпускали.

— Раз в две недели, иногда чаще, — ответила она, голос звучал сухо и безжизненно. — Перед праздниками обязательно. И когда приезжали важные гости из Москвы или других городов.

— Кто обычно присутствовал, кроме уже названных лиц? Был ли определённый круг постоянных участников?

Алина потёрла виски. В голове проплывали лица, имена, обрывки разговоров.

— Почти всегда Александров, Елдашкин, Матаков, — она перечисляла монотонно, словно читая список по памяти. — Иногда приходил человек из ЦК, Завьялов, кажется. Седой, с родинкой над бровью. Ещё был профессор из института кинематографии, не помню фамилию, но все называли его Борис Моисеевич.