Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

раздались аплодисменты — сначала редкие, потом всё более уверенные, перерастающие в овацию. Кто-то свистнул — так неуместно в академическом театре, но так искренне. Занавес поднялся снова, и Ольга вышла на поклон, щурясь от яркого света, не различая лиц в зале. Только когда глаза привыкли, она увидела в первом ряду профессора Елдашкина — высокого седого мужчину с театральными усами и строгим взглядом. Он не аплодировал, но чуть заметно кивнул — высшая похвала, на которую был способен. А рядом сидел мужчина лет сорока с небольшим, в дорогом костюме, с породистым лицом и проницательным взглядом.

За кулисами Ольгу окружили однокурсники. Катя обняла её, расцеловала в обе щеки, оставив следы грима:

— Ты была потрясающей! Я сама чуть не разрыдалась, когда ты про мировую душу говорила!

Вокруг кто-то смеялся, кто-то поздравлял, кто-то уже репетировал свой выход. Воздух пах пылью кулис, дешёвой пудрой, клеем для декораций. Ольга принимала поздравления как в тумане, ещё не до конца выйдя из роли.

Директор курса, строгая женщина в тёмном костюме, прошла мимо и задержалась на мгновение:

— Хорошо, Литарина. Очень хорошо.

От такой сдержанной похвалы сердце забилось чаще, чем от всех объятий и восторгов однокурсников.

Ольга переоделась, сняла грим, но всё ещё чувствовала себя немного Ниной — такой же растерянной, такой же полной надежд. В коридоре стояло старое пианино с пожелтевшими клавишами, и кто-то наигрывал «На крылечке твоём». Сквозь открытые окна доносился шум улицы, гудки автомобилей, обрывки разговоров прохожих. Май был в разгаре, и Москва словно просыпалась от зимней спячки.

— Литарина, к вам гости, — сказала дежурная, заглядывая в гримёрную.

В дверях стоял профессор Елдашкин, а за его плечом — тот самый мужчина из первого ряда.

— Ольга, — Елдашкин никогда не называл студентов по имени-отчеству, считая это излишним, — познакомьтесь, Константин Кириллович Кривошеин. Он хочет поговорить с вами о вашем выступлении.

Ольга встала, чувствуя, как непослушными стали ноги. Мужчина шагнул вперёд, протягивая руку — не для рукопожатия, а чтобы она подала свою. Она машинально выполнила этот жест, и он слегка коснулся губами её пальцев — так церемонно, так необычно для советской действительности, что Ольга растерялась.

— Чрезвычайно рад познакомиться, Ольга Михайловна, — голос у него был глубокий, с лёгкой хрипотцой. — Ваша Нина произвела на меня неизгладимое впечатление. Анатолий рассказывал мне о вас, но, признаться, я не ожидал такой… пронзительности.

Ольга смутилась, не зная, что ответить. Профессор Елдашкин, словно почувствовав замешательство, пришёл на помощь:

— Константин Кириллович — человек, от которого во многом зависит распределение наших выпускников, — сказал он с особым нажимом, глядя на Ольгу поверх очков. — Его рекомендации имеют вес в любом театре Москвы.

— Ну что вы, Анатолий, преувеличиваете мою скромную роль, — Кривошеин улыбнулся, но глаза оставались серьёзными, оценивающими. — Я лишь иногда помогаю талантам найти своё место. А талант Ольги Михайловна очевиден. Такая искренность, такая глубина… Вы ведь чувствуете пьесу, не просто играете, верно?

— Я… стараюсь понять своего персонажа, — ответила Ольга, и собственный голос показался ей чужим, слишком высоким. — Нина — это душа, которая ищет себя и своё место в мире искусства.

Кривошеин одобрительно кивнул, не сводя с неё внимательного взгляда.

— Именно так. И у вас есть то, что невозможно воспитать никакой школой — подлинное чувство. — Он повернулся к Елдашкину: — Оставьте нас на минутку, я хотел бы поговорить с вашей ученицей наедине.

Елдашкин чуть заметно поджал губы, но кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Кривошеин осмотрелся, словно оценивая скромную обстановку гримёрной — потрескавшееся зеркало в деревянной раме, стул с облезлой спинкой, вешалку с костюмами.

— Знаете, Ольга Михайловна, — сказал он, переходя на более интимный тон, — театр — это не только талант. Это ещё и связи, знакомства, умение быть в нужном месте в нужное время. Особенно сейчас, когда страна… меняется.

Он сделал неопределённый жест рукой, и Ольга поняла, что он имеет в виду — смерть Сталина, неясность политического курса, тревожное ожидание, охватившее всю страну.

— Я слежу за молодыми талантами, — продолжал Кривошеин. — Помогаю им. У меня есть возможность… открывать двери. Вам не место в провинции. Вы должны играть в Москве. Но для этого нужно правильно… войти в нашу театральную семью.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Ольга кивнула, всё ещё не совсем понимая, к чему он ведёт.

— Я бы хотел пригласить вас к себе, — сказал он, доставая из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку в кожаном переплёте. — На Поварскую. Там мы могли бы спокойно поговорить о вашем будущем. О ролях, которые вам подходят, о театрах, где вас оценят по достоинству.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страха, а предвкушения. Кривошеин, чьё имя произносили шёпотом в коридорах, приглашает её к себе! Это была удача, о которой мечтала каждая выпускница.

— Я… с радостью приму ваше приглашение, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Превосходно. — Кривошеин записал что-то в книжечку. — Завтра в семь вечера. — Он назвал адрес и номер квартиры. — Четвёртый этаж. Будьте точны, я ценю пунктуальность.

Он протянул ей вырванный из книжки листок с адресом, написанным чётким почерком. Пальцы на мгновение соприкоснулись, и девушка заметила, что у него неожиданно холодные руки для такого тёплого майского дня.

— До завтра, Ольга Михайловна, — сказал он с лёгким поклоном. — Я уверен, что наше знакомство откроет перед вами новые горизонты.

Когда за ним закрылась дверь, Ольга опустилась на стул перед зеркалом, всё ещё сжимая листок с адресом. Из зеркала на неё смотрело молодое лицо с горящими глазами. Она улыбнулась своему отражению, думая о том, что судьба делает неожиданный поворот. Сердце билось часто и радостно.

В коридоре снова заиграло пианино, кто-то бегал, кто-то смеялся. Обычный шум театральной студии. Ольга положила листок в сумочку, представляя, как завтра поднимется по лестнице дома на Поварской, позвонит в дверь, и жизнь изменится навсегда.

Она не могла знать тогда, стоя перед зеркалом с улыбкой на губах, что через полтора года будет сидеть в своей комнате в коммуналке, рассматривая синяки на шее и задаваясь вопросом, не была ли та встреча началом пути, который привёл её к этой ночи.

Дом на Поварской выглядел именно так, как она представляла — величественное шестиэтажное здание с лепниной на фасаде и массивными колоннами у входа, выкрашенное в тёплый песочный цвет, выцветший от московских дождей и снегов. Ольга стояла напротив, сжимая бумажку с адресом, и пыталась унять дрожь в коленях. Дорога сюда заняла почти час — сначала на трамвае до Арбатской площади, потом пешком по узким переулкам,