Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

Терняев делал короткие пометки, не перебивая. Карандаш двигался тихо, почти беззвучно.

— На даче были установлены какие-нибудь технические средства? — вопрос прозвучал обыденно, словно речь шла о наличии радиоприёмника. — Записывающая аппаратура, фотооборудование?

Алина нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— В кабинете Кривошеина стоял магнитофон. Большой, импортный. Он иногда записывал на него стихи или речи гостей — так он говорил. Но магнитофон включался и когда никто не читал стихов. — Она помолчала. — И была комната на втором этаже, запертая. Я видела, как Попов, его помощник, выносил оттуда какие-то кассеты. А один раз, когда дверь была приоткрыта, заметила фотоувеличитель.

Терняев поднял глаза от бумаги, в них мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Вас или других девушек когда-нибудь просили разговорить гостей? Задать определённые вопросы, выяснить какую-то информацию?

В этот момент что-то изменилось в лице Алины. Она прикусила губу, словно пытаясь удержать слова.

— Да, — наконец произнесла она. — Перед каждым вечером Кривошеин проводил с нами инструктаж. Говорил, кого из гостей с кем познакомить, о чём спрашивать. Нас учили, как вызвать человека на откровенную беседу. Он называл это «маленькими провокациями» и говорил, что это искусство общения.

— Что именно вас просили узнавать?

— Разное. Меня чаще отправляли к Александрову. Нужно было выяснить, кого из молодых режиссёров он поддерживает, какие постановки планируются в Большом. Потом Кривошеин использовал эту информацию — не знаю как. Милу Файман часто подсаживали к писателям, особенно к тем, кто только вернулся из-за границы. Она должна была расспрашивать о поездках, о встречах с иностранцами.

Она говорила всё быстрее, словно стремясь избавиться от груза этих воспоминаний:

— Ольга Литарина чаще работала с Елдашкиным. Ему нравилось рассуждать о театре, и она умела слушать. Через неё узнавали о том, что происходит в театральных кругах — кто с кем в конфликте, кто кому покровительствует.

— А результаты этих разговоров — вы должны были передавать их непосредственно Кривошеину?

— Обычно после вечера, когда гости разъезжались, он оставлял нас ещё на час или два. Каждая должна была рассказать, что узнала. Иногда он записывал, иногда просто слушал. А потом нас развозили по домам. Всегда поздно ночью, чтобы никто не видел.

Терняев сделал пометку. Лицо оставалось бесстрастным, но в уголках рта обозначилась жёсткая складка.

— Кривошеин когда-нибудь упоминал, для кого предназначена эта информация? Были ли люди, которым он регулярно отчитывался?

Алина на мгновение закрыла глаза, лицо сделалось совсем бледным. Когда она снова заговорила, голос звучал тише:

— Он упоминал какого-то «куратора». Никогда не называл имени, только говорил: «Это для куратора». Особенно когда речь шла о чём-то важном. И ещё был телефонный звонок, поздний, всегда в одно и то же время. В половине первого ночи, перед тем как гости начинали разъезжаться. Кривошеин уходил в кабинет, а когда возвращался, был, — она поискала слово, — удовлетворённым. Как будто сдал экзамен.

Терняев слегка приподнял бровь. Он посмотрел на Алину с новым интересом — не как на свидетеля, а как на человека с неожиданной проницательностью.

— Фотографировали ли вас и других девушек во время этих вечеров? — его тон стал ещё более официальным, словно защита от неприятного вопроса.

Алина кивнула, машинально обхватив себя руками.

— Постоянно. Сначала открыто — для «творческого архива», как говорил Кривошеин. Групповые снимки, якобы для истории. А потом были и другие фотографии, — она сглотнула. — Их делали тайно. В спальнях были специальные отверстия в стенах. Мы знали об этом, но делали вид, что не замечаем. Потому что…

Голос сорвался. Она не закончила фразу, но Терняев понял и без слов. В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов.

Алина выглядела измученной. Несколько часов допроса, травматичные воспоминания, новость о смерти матери — всё это легло на её плечи неподъёмным грузом. Она сидела сгорбившись — совсем не так, как сидят балерины, — и часто моргала, борясь с подступающей дурнотой. Пальцы, которые раньше отбивали ритм на колене, теперь безжизненно лежали на коленях. Даже в тусклом свете кабинета было заметно, как побледнели губы.

Терняев посмотрел на часы, затем отложил карандаш. Он молча поднялся, и Алина непроизвольно вздрогнула, ожидая какой-то неприятности. Но следователь всего лишь подошёл к телефону на краю стола, снял трубку и набрал короткий внутренний номер.

— Принесите нам чаю, — сказал он в трубку. Положив её на рычаг, взглянул на Алину. — Чай будете? С сахаром или без?

От этого простого, почти домашнего вопроса Алина растерялась. Она непонимающе посмотрела на следователя, словно не доверяя услышанному.

— С сахаром, пожалуйста, — тихо ответила она.

Через несколько минут в дверь постучали. Молодой сотрудник внёс поднос с чаем и молча удалился. Терняев налил чай в гранёный стакан, положил два куска сахара и, вставив стакан в металлический подстаканник с изображением Спасской башни, поставил перед Алиной. Чай был крепким, почти чёрным, от него поднимался пар.

— Пейте, пока горячий, — сказал следователь, возвращаясь на своё место с собственным стаканом. — Нам предстоит ещё много работы.

Алина осторожно обхватила пальцами горячий подстаканник. Тепло, пробивающееся сквозь металл, было первым приятным ощущением за весь этот день. Она поднесла стакан к губам и сделала глоток. Чай обжёг нёбо, но этот жар словно пробудил её от оцепенения.

Терняев тоже отпил из своего стакана и какое-то время просто сидел молча, глядя не на Алину, а куда-то мимо неё, давая ей возможность собраться с мыслями. Напряжение в комнате, не исчезнув совсем, стало менее гнетущим.

— Послушайте, Алина Петровна, — наконец произнёс он, и голос звучал неожиданно мягко. — То, что вы рассказываете, подтверждает наши худшие подозрения. Эта система действует давно и затрагивает многих влиятельных людей. Вы не единственная жертва, но вы — одна из немногих, кто решился говорить.

Он помолчал, делая ещё один глоток чая.

— Я постараюсь вас защитить, но мне нужна вся правда. Без утаек и недомолвок. Только так мы сможем добраться до корня.

Алина смотрела на него поверх стакана, в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но тут же сменилось тревогой.

— Что со мной теперь будет? — спросила она, и в этом вопросе было столько детской беспомощности, что Терняев на мгновение отвёл взгляд. — После всего, что я рассказала… Они меня найдут? Кривошеин, Александров…

Следователь отставил стакан и посмотрел ей прямо в глаза.

— Не знаю, — ответил он с неожиданной прямотой. — Я мог бы соврать, сказать, что государство вас защитит, что вам нечего бояться. Но правда в том, что эти люди влиятельны, а система бывает несовершенна.

Он снова взял карандаш, покатал его между пальцами.

— Но я