Эпидемия D - Джереми Бейтс

кто попадется под руку, и, к несчастью для Криса, чаще всего доставалось ему. В понедельник утром в школе Крис показывал нам синяки и шишки, будто знаки доблести. Но было видно, что он ими совсем не гордится. Ему просто хотелось быстрее все объяснить, чтобы мы перестали цеплять его за то, какой у него папаша алкаш. Однажды в выходные отец так его отделал, что всю следующую неделю Крис просидел дома. Ходили слухи – любезно предоставленные Томом Сэндбергом, – что его отец загремел в окружную тюрьму.

Салли плюхнулась на пол перед телевизором и сказала:

– Понятия не имею, как пользоваться этим дурацким видаком. Может, ты знаешь, Бен?

Я сел рядом с ней, мне нравилось, что она называет меня по имени.

– Просто засунь кассету в прорезь.

– О-о, – хихикнула она. И засунула кассету с «Крепким орешком» в специальное отверстие спереди. Машина зашипела и с жадностью проглотила подарок.

– Балдеж, – сказал я.

– Ты сказал «балдеж»?

– И что?

– Никто больше так не говорит.

– А я говорю.

– Пижон.

– Я пижон?

– Да, если говоришь слова вроде «балдеж».

Мы снова заржали, и Салли привалилась ко мне, уронив пустой бокал на ковер. Я хотел поднять его, но не стал. Отодвигать ее от себя не хотелось.

Я заметил, что Хомяк на кухне подливает себе вина.

– Хомяк! – крикнул я. – Он что-то разбил?

Салли тут же от меня оттолкнулась – эх, надо было сидеть и молчать.

– Отличная штука! – заявил Хомяк и наполнил свой бокал почти до краев.

– Совсем спятил! – воскликнула Салли. – Спорим, не выпьешь?

– Ты же знаешь, что выпьет, – сказал я. – Делать что-то на спор – его любимое занятие.

– Знаешь! – подтвердил Хомяк, поднося бокал к губам. – До дна!

Но он сделал лишь один вялый глоток.

– Тухляк!

– Покажи, на что ты способен!

– Слабак!

Я подумал, что у него снова не хватит духу, но невероятным образом он проглотил все до последней капли.

– Балдеж, – сказал я, и Салли рассмеялась.

Большая часть того, что произошло в следующие пару часов, была в бессвязном тумане. Мы решили выключить фильм – отчасти потому, что Хомяк все время гоготал и выкрикивал «Ну, бляха-муха!», но главная причина была в другом: в таком состоянии сидеть и пялиться в телевизор? Это же скука смертная!

Мы с Салли тоже приложились к вину – меньше, чем Хомяк, но достаточно, чтобы слегка одуреть. Салли поставила кассету «Лед Зеппелин» и прибавила громкость.

В какой-то момент Хомяк выскользнул из дома, прихватив у Салли сигарету и зажигалку. Мы застукали его только потому, что он так раскашлялся, что даже перекрыл музыку.

Салли щелкнула выключателем на крыльце – и в свете белого сияния Хомяк был пойман с поличным. Согнувшись пополам, он пытался харкнуть, держа сигарету подальше от себя, будто надеялся, что кто-то ее у него возьмет.

Салли выхватила ее у него из пальцев, и он фыркнул:

– Сейчас блевану…

Что он и сделал – прямо в бассейн.

Это немного испортило нам веселье, потому что следующие десять минут мы с Салли пытались вытащить из бассейна как можно больше расплывавшейся по воде блевотины. Когда мы перестали отлавливать совсем уже мелкие кусочки и вернулись в дом, Хомяк в полной отключке лежал на ковре, раскинув руки. Салли перевернула аудиокассету на первую сторону, промотала до «Лестницы в небо». И предложила мне потанцевать. Я, конечно, согласился. Положил руки ей на бока, и мы начали медленно кружиться. В какой-то момент она взяла мои руки и переместила их ниже, к себе на бедра. Потом уткнула голову мне в грудь, и мой нос оказался в ее волосах. Их аромат напомнил мне ярмарку яблочного урожая, которую я никогда не пропускал.

Салли пробормотала:

– Ты знаешь, Бен, что ты очень красивый?

Я пробормотал в ответ:

– Это ты… ты очень красивая.

Мы двигались по кругу. Я изо всех сил старался не наступить ей на ногу. Мысли перепутались, но мне было хорошо, и хотелось, чтобы песня звучала и звучала.

Салли вдруг тесно прижалась ко мне, и наши интимные места соприкоснулись. Наверное, это был самый лучший момент в моей жизни – и тут у меня начался стояк!

Я не знал, что делать, но продолжал танцевать, будто внизу ничего не происходит. Салли наверняка сразу отскочит, как только заметит, – но нет, она и бровью не повела.

И ведь ясно, что заметила – просто не могла не заметить!

Выходит, она не против? От этой мысли я совсем взлетел на небеса… и вдруг понял, что сейчас выстрелю, как в последнее время случалось посреди ночи.

Выстрелить вот так сейчас, когда она рядом, – до смерти неудобно. Тем более в трениках ее брата.

К счастью, от этих мыслей стояк прошел, и мне сразу полегчало… хотя отчасти я был разочарован.

Салли подняла голову с моего плеча и посмотрела на меня. Наши глаза встретились. Никакого обвинения в том, что я извращенец, в ее взгляде не было. Более того, я был уверен: она хочет, чтобы я поцеловал ее прямо сейчас. И я хотел того же, мне до боли хотелось ее поцеловать… но почему-то я продолжал смотреть ей в глаза и надеялся, что она проявит инициативу первой.

Я все еще надеялся, но тут «Лестница в небо» закончилась.

Тишина оказалась куда громче песни. Салли улыбнулась и чмокнула меня в щеку – но разве это сравнится с поцелуем в губы?

– Как ты? – спросила она.

– Прекрасно, – ответил я, не греша против истины. Я еще был в легком ступоре от вина, но куролесить уже не хотелось. – Сколько сейчас времени?

– Поздновато.

– Наверное, нам с Хомяком пора.

Мы посмотрели на него. Он лежал на полу в той же позе, что и раньше.

– Надеюсь, как-нибудь его дотащишь.

– Хомяк? – Я подошел к нему и ткнул пальцем в бок. – Проснись. Уходим.

Он не шевельнулся.

– Что с ним делать?

– Пусть спит здесь.

– Но мама постучит в окно, позвать на завтрак, увидит, что его нет, и мне придется сказать ей, что он спал здесь. – Хорошее настроение улетучилось. – Блин… когда она все узнает, возненавидит меня еще больше, чем и так ненавидит…

– Это неправда.

– Правда.

– Почему?

– Потому что… знаешь, что случилось с моей сестрой?

Салли кивнула, об этом в городе знали все.

– Мама считает, что это моя вина.

– Почему твоя? Сестру загрызла собака.

– Но смотреть за ней должен был я.

Салли помолчала, потом добавила:

– Думаю, Бен, ты ошибаешься. Мамы не могут ненавидеть своих детей.

– Возможно, – неохотно буркнул я, потому что говорить об этом не хотелось.

– В любом