Эпидемия D - Джереми Бейтс

– А что с ней такого? Танцует себе и танцует.

– Уже очень давно. Сам сказал, без остановки. А если у нее случится сердечный приступ и она умрет? Это будет на нашей совести, потому что мы никому ничего не сказали.

– Чего выдумал. Сердечный приступ? Если уж она так устанет, просто остановится и пойдет спать. Не умрет она.

– А если она танцует не по своей воле и заснуть просто не может?

– Как это «не по своей воле»?

– Не знаю…

Джастин понизил голос.

– Она все еще в нижнем белье, ясно? В том же самом. И все еще танцует. Я только что видел.

У меня отлегло от сердца.

– С ней все нормально?

– Вроде да. Так что никому про нее не говори – тогда станет ясно, что ты подглядывал за ней из моего окна.

– Не буду, – согласился я, хотя сам не знал, решил я что-то или нет. – Спасибо, Джастин. Пока.

– Пока. И, Бен, – лучше никому не говори.

Когда на улице стемнело и я знал, что родители не придут меня проверять, я выскользнул из гаража и перепрыгнул через забор на заднем дворе. В доме Салли на первом этаже горел свет.

С замиранием сердца я поспешил через лужайку. Поднялся по ступенькам заднего крыльца и заглянул в стеклянную дверь. Салли сидела на диване, на котором я спал, и смотрела телевизор, на коленях – миска с попкорном.

Я постучал в дверь и быстро отошел, иначе она поймет, что я за ней подглядывал.

Через мгновение она появилась. Озабоченное выражение лица сменилось улыбкой, когда она увидела, что это я. Она распахнула дверь и сказала:

– Привет, Бен. Ты что пришел?

– Надо тебе что-то сказать.

Я пересказал все, о чем говорили по телефону шериф Сэндберг и мой отец. Потом добавил: мне кажется, что двое погибших с посиневшими и окровавленными ногами могли дотанцеваться до смерти и есть что-то, что заставило их танцевать, как и в случае с мисс Форрестер и женщиной в доме на Сивью-стрит. Напоследок сказал:

– Похоже, в городе происходит что-то плохое, но не знаю, говорить ли об этом папе.

Салли внимательно все выслушала, и я подумал: правильно сделал, что все ей рассказал начистоту. Но когда она заговорила, я понял, что она во все это не верит.

– Ты правда думаешь, что одно с другим связано?

– Откуда еще у двух трупов синяки и окровавленные ноги? Может, и у третьего тоже?

– Не знаю, Бен… Но что может заставить людей танцевать без остановки?

Я пожал плечами.

– Наркотики?

– Наркотики заставляют тебя танцевать несколько дней? Ну, возможно. Но кто дал им наркотики?

– Не знаю. Просто беспокоюсь о мисс Форрестер. Она танцует с тех пор, как мы видели ее в четверг. Уже три дня, и, похоже, она так и танцует.

– Откуда ты знаешь?

Я замялся, а потом сказал:

– На ней то же самое нижнее белье, которое мы видели в четверг.

– Откуда вы знаете, какое на ней белье?

– Когда мы видели ее в четверг, она танцевала без одежды, только в нижнем белье. И оно же было на ней в пятницу, когда мы решили ее проверить. Я только что позвонил моему другу Джастину, он живет через дорогу от нее, и он сказал, что она и сейчас в том же белье. Если бы перестала танцевать, наверное, нашла бы время что-то на себя надеть.

Салли задумчиво нахмурилась.

– Ты мне этого не рассказывал!

– Проверить бы ее ноги – наверняка все в синяках и подтеках от этих танцев.

– Возможно, ты прав…

Я воспрянул духом.

– Значит, ты мне веришь?

– Вряд ли ты все это выдумал. И я видела, как танцевала женщина на Сивью-стрит. Наверное, их что-то связывает. Но тогда что-то связывает и этих покойников… – Она с шумом выдохнула. – Не самая подходящая история для субботнего вечера, Бен. Что собираешься делать?

– Думаю, надо рассказать папе о мисс Форрестер и женщине на Сивью-стрит. Но что именно сказать – не знаю. Не признаваться же, что я подслушал его разговор с шерифом.

– Что подслушивал, говорить не надо. Просто скажи: в четверг был у друга, выглянул в окно и увидел, как твоя учительница танцует в окне на другой стороне улицы. А сегодня снова говорил с другом, и он сказал, что она все еще танцует и выглядит не очень хорошо, вот ты и беспокоишься за нее.

– Джастин сказал, что она выглядит нормально.

– Этого отцу говорить не надо. Ты же хочешь, чтобы он пошел ее проверить, так?

– Не он. Шериф.

– Если хочешь, чтобы проверить ее пошел шериф, надо сказать, что выглядит она не очень хорошо.

– Думаешь, он как-то свяжет это с покойниками?

– Если не свяжет, значит, он не шериф, а отстой, верно?

– А женщина на Сивью-стрит?

– Что с ней?

– Если она уже давно танцует, то, скорее всего, тоже может рухнуть от сердечного приступа. Но если я скажу папе, что мы с Хомяком видели ее в пятницу вечером, он поймет, что мы вышли на улицу без спроса. Может, даже догадается, что ходили на пляж.

– Запросто. Не говори отцу, что видел ее в пятницу вечером. Скажи, что видел ее сегодня, когда катался на велосипеде. Какая разница, когда именно ты ее видел, так? – Салли глянула на часы. – Лучше поговори с отцом сейчас, пока он не лег спать. Если ты прав и обе эти женщины могут помереть, чем раньше шериф их проверит, тем лучше.

– Наверное, ты права… – Я замешкался – как лучше попрощаться? Будь Салли Хомяком, то «покедова, мудила» было бы в самый раз. Но мы с ней танцевали и почти целовались, поэтому перед уходом хотелось сказать что-то важное, но я понятия не имел, что именно.

Она спросила:

– Кстати, как там Хомячок?

– Его мама сказала, что весь день спит. Думаю, больше ни капли алкоголя в рот не возьмет.

Салли рассмеялась.

– Так и надо дуралею. Слушай… не хочешь завтра заглянуть? Родители вернутся только в понедельник, а то и во вторник. Кино можем посмотреть?

– Конечно, – сказал я, мне очень понравилась эта идея. – Во сколько?

– Давай в полдень? Расскажешь, как поговорил с отцом.

Лежа в своей постели в гараже с выключенным светом, под стрекот сверчков и кузнечиков за темным окном, я прокручивал в голове разговор с отцом. Он смотрел вечерние новости с Уолтером Кронкайтом. Я спросил, можем ли мы поговорить, и он понял, что у меня что-то серьезное, – сразу выключил звук телевизора. Я рассказал ему все, о чем