Приз - Полина Дашкова

— Это всего лишь версия. Мы пока пытаемся ликвидироватьогонь с вертолета. Добраться туда по земле невозможно. На сегодня наша главнаязадача, чтобы пламя не перекинулось дальше, к жилым поселкам.

Анастасия Игнатьевна почти не слышала, что говорили потелевизору. Она смотрела на страшные ожоговые пузыри, которыми были покрытыноги и руки девочки. Длинные темные волосы опалены, но не слишком. Лицо непострадало, если не считать ссадину на щеке, под слоем грязи. Но руки и ногибыли в ужасном состоянии. Непонятно, как она могла идти с такими ожогами наступнях. Но ведь не с неба же она свалилась.

На среднем пальце правой руки Настя увидела странныйперстень, вроде бы старинный, из белого металла, массивный, похожий на мужской,без камня, но с печаткой, с полустертой гравировкой. Обожженные пальцыраспухли, снять его было невозможно.

— Ой, Господи, как же больно тебе, миленькая, — прошепталаАнастасия Игнатьевна и принялась за дело.

Одежду пришлось разрезать, чтобы не содрать пузыри. На телеожогов не оказалось. Девочка была худая, как дистрофик. На шее висел золотойправославный крестик, в ушах маленькие золотые сережки.

— Нет, ты не бездомная побирушка, — бормотала Настя, — чтоже с тобой случилось? Ожоги сильные, второй степени, но поверхность небольшая,только стопы и кисти. А температура отчего? Ведь не меньше тридцати восьми. Навот, выпей, — она бросила в кружку таблетку парацетамола. — Глотать можешь?

Девочка пила с жадностью, но глотать ей было трудно.Анастасия Игнатьевна приготовила слабый раствор марганцовки, достала упаковкустерильных салфеток, фурацилиновую мазь.

— Как же тебя зовут?

Девочка помотала головой, мучительно сморщилась, сглотнула,открыла рот. Глаза ее наполнились слезами.

— Ты ведь слышишь меня и понимаешь? Но даже стонать неможешь, хотя тебе больно. Потерпи, скоро станет легче. Больно, но несмертельно. И шок у тебя, конечно. Ничего, миленькая, ничего, моя хорошая. Досвадьбы заживет.

Анастасия Игнатьевна продолжала разговаривать, делаяобезболивающий укол, обрабатывая ожоги. Судя по тому, что девочка не моглаиздать ни звука, у нее была афония. Она лишилась голоса из-за спазма голосовыхсвязок. Такое бывает в результате сильных нервных потрясений. Ничего страшного.Скоро должно пройти.

Кончились новости, оглушительно заорала реклама. АнастасияИгнатьевна выключила телевизор, достала фонендоскоп.

— Дай-ка я тебя послушаю. Дыши глубоко. Теперь не дыши.Повернись. А чего худая такая? Плохо питаешься? Или на диете сидишь, о фигурезаботишься? Ох, смотри, все хорошо в меру. Жирок кое-какой должен бытьобязательно, а то могут начаться проблемы со здоровьем, по женской части. Ты,кстати, покушать не хочешь?

Запекшиеся губы чуть дрогнули. Наверное, девочка пыталасьулыбнуться, но не получилось.

— Ладно, — вздохнула Анастасия Игнатьевна, — давай,поднимайся, в легких у тебя, слава Богу, чисто. Никаких хрипов. Сейчас теплогочаю попьешь, и спать. А завтра решим, что делать дальше. Хочешь чаю с медом?

Через полчаса все процедуры были закончены. Руки и ногизабинтованы. Настя надела на нее самую мягкую из фланелевых рубашек своегосына, отвела в его комнату, уложила в его постель.

Восемь лет там никто не жил и не спал, но Анастасия Игнатьевнаупорно поддерживала чистоту, мыла полы, перестилала белье, протряхивала одеялои подушки. Убедившись, что девочка уснула, она погасила ночник, прикрыла дверь,налила себе еще чаю.

— К участковому сходить? Разбудить, чтобы там связался с кемследует? Может, ищут ее родители, с ума сходят? — спросила АнастасияИгнатьевна, опять обращаясь к фотографии сына.

Но был третий час ночи. Участковый жил на другом концедеревни, сейчас крепко спал. Настя представила, какое у него будет лицо, еслиона примчится, поднимет его с постели. И начнет рассказывать, как отправиласьночью на кладбище, в полной темноте, Васину могилку от листьев расчистить. Нет,лучше не надо. Разумней подождать до утра.

* * *

К ночи Франкфурт остыл, продышался. Темное небо затянулосьвлажной дымкой, позолоченной снизу ночными огнями. Запахло дождем. Из ресторанашли пешком. Рики слегка отстал, разговаривал по мобильному телефону. Григорьеввпервые остался с Рейчем наедине. Он решил пока не касаться главного вопроса.Тему фотографий логичней будет затронуть в антикварном магазине, просматриваяальбомы, и так, чтобы Рики не маячил поблизости. У юноши постоянно подрагивалиуши, и обо всем имелось оригинальное мнение. После недолгого общения Григорьевастала раздражать его томность, его манера прикасаться к собеседнику то ногой,то рукой, как бы нечаянно. Но главное, Андрею Евгеньевичу не нравилось, чтонежная детка все слушает, причем как-то слишком внимательно для своего возрастаи положения. Иногда Григорьеву даже казалось, что Рики кое-что понимаетпо-русски. Понимает, но помалкивает.

— Драконов, безусловно, владел какой-то информацией, —рассуждал Генрих. — Другое дело, что он вряд мог самостоятельно отделить зернаот плевел. Для этого надо много лет крутиться внутри системы. А Лев был всеголишь посредственным беллетристом, к тому же патологическим болтуном и лентяем.Знаете, есть такая порода энергичных бездельников, живчиков, которые страшномного суетятся, за все хватаются и ни на чем не могут сосредоточиться. Сейчас ясомневаюсь, написал ли он хотя бы страниц десять этих мемуаров, существуют лиони вообще.

— И все-таки вы ему поверили? — улыбнулся Григорьев.

— Не настолько, чтобы заключать договор и брать аванс уиздательства. Правда, я подарил ему дорогую серебряную ручку с дарственнойнадписью, но только потому, что у него был день рождения.

Они остановились у светофора и замолчали. Машин не было, ноони стояли и ждали, когда загорится зеленый. Рейч беспокойно обернулся, увиделРики. Он медленно приближался, все еще разговаривая по телефону.

— С кем это он так долго? — проворчал Рейч.

Рики догнал их, захлопнул телефон. Загорелся зеленый, ониперешли дорогу.

— Мы с Генрихом планируем усыновить ребенка, мальчика,совсем маленького, не старше трех месяцев, — задумчиво сообщил Рики. — Здесь, вЕвропе, это не просто, особенно если речь идет о здоровом белом младенце. А вотна вашей бывшей родине — никаких проблем. Русские торгуют своими детьми.Забавная тенденция, верно? Такой общенациональный акт абсурда, что-то вродеглобального социального перформанса. Как вы думаете, сколько стоит сегодняздоровый русский младенец мужского пола? Заметьте, не сирота, не подкидыш.

— Понятия не имею.

— От одной до трех тысяч евро. Причем мать получает околосорока процентов, остальное идет посредникам, чиновникам, которые оформляютнеобходимые документы. Самое интересное, что никого не волнует, зачемпокупается ребенок — для усыновления, для донорских органов, для забавсексуальных извращенцев. Плати деньги, забирай живой товар и делай с ним, чтохочешь.