Сладость на корочке пирога - Алан Брэдли

Я не думал, что Бони заметил меня, — и я не хотел, чтобы он меня видел.

Случайно в тот самый момент мимо проходил мой старый армейский друг, Джумбо Хиггинсон, он увел меня пообедать вместе и выпить. Старый добрый Джумбо… Это не первый раз, когда он подвернул как раз вовремя.

Глаза отца заволокла дымка, и я увидела, что он снова провалился в одну из тех кроличьих нор, которые так часто поглощали его. Иногда я думала, свыкнусь ли я когда-нибудь с его внезапными молчаниями? Но затем, словно заевшая механическая игрушка, которая возвращается к жизни, если ее подтолкнуть пальцем, он продолжил рассказ, как будто и не останавливался.

— Когда я открыл газету в поезде по пути домой тем вечером и прочитал, что «Ольстерского Мстителя» подменили фальшивкой — по-видимому, это произошло на глазах у всей публики, нескольких филателистов с безупречной репутацией и двух охранников, — я понял, не только кто совершил кражу, но также, по крайней мере в общих чертах, как это было сделано.

Затем, в прошлую пятницу, обнаружив мертвого бекаса на нашем крыльце, я сразу же понял, что Бони здесь. Джек Бекас — это было мое прозвище в Грейминстере: сокращенно Джако. Буквы в уголках «Пенни Блэк» совпадали с его инициалами. Это очень запутанно.

— «Б Один Пенни Г», — сказала я. — Бонепенни, Гораций. В Грейминстере его прозвали Бони, а тебя — Джако, сокращенно. Да, я все это поняла некоторое время назад.

Отец посмотрел на меня, как будто я была ядовитой змеей, а он разрывался между желаниями прижать меня к груди или вышвырнуть в окно. Он несколько раз потер верхнюю губу указательным пальцем, словно пытался поставить герметичную печать, но затем продолжил.

— Даже зная, что он где-то поблизости, я оказался не подготовлен к ужасу, охватившему меня, когда я увидел это белое, бледное, как у мертвеца, лицо, внезапно появившееся из темноты в окне кабинета. Было за полночь. Мне следовало отказаться разговаривать с ним, конечно, но он угрожал мне…

Он потребовал, чтобы я купил у него обе марки — одну, которую он похитил недавно, и вторую, которую он украл из коллекции доктора Киссинга много лет назад.

Он вбил себе в голову, видишь ли, что я богатый человек. «Такой шанс для инвестиций бывает раз в жизни», — сказал он мне.

Когда я ответил, что у меня нет денег, он пригрозил, что скажет властям, что это я спланировал кражу первого «Ольстерского Мстителя» и сделал заказ на второго. И Боб Стэнли подтвердит его показания. В конце концов, это я собирал марки, не он.

И разве я не присутствовал при обеих кражах? Этот дьявол даже намекнул, что он мог уже — мог уже, подумай только! — спрятать «Ольстерских Мстителей» где-то в моей коллекции.

После нашей ссоры я был слишком расстроен, чтобы ложиться спать. Когда Бони ушел, я несколько часов ходил по кабинету взад-вперед, мучаясь, проигрывая ситуацию снова и снова в мозгу. Я всегда чувствовал себя частично ответственным за смерть мистера Твайнинга. Ужасно признавать, но это так. Мое молчание привело к самоубийству этого замечательного человека. Если бы у меня только хватило храбрости озвучить мои подозрения, Бонепенни и Стэнли не ушли бы так легко и мистер Твайнинг не был доведен до самоубийства. Видишь ли, Флавия, молчание — иногда самое дорогое удобство.

Спустя долгое время, после длительных размышлений я решил — вопреки всему, во что верил, — поддаться на его шантаж. Я продам свою коллекцию, все, что у меня есть, но куплю его молчание, и должен признаться тебе, Флавия, что я стыжусь этого решения больше, чем чего бы то ни было еще в моей жизни. Чего бы то ни было.

Я хотела сказать ему какие-то правильные слова, но в первый раз язык подвел меня, и я сидела как истукан, не способная даже посмотреть отцу в лицо.

— Где-то под утро — должно быть, часа в четыре, поскольку за окном начинало светать, — я выключил лампу, твердо намереваясь пойти в деревню, разбудить Бонепенни и согласиться на его требования.

Но что-то меня остановило. Не могу объяснить что, но это так. Я вышел на террасу, но, вместо того чтобы пойти к главному входу и выйти на подъездную аллею, как я собирался, я обнаружил, что меня словно магнитом влечет к каретному сараю.

Вот оно! — подумала я. Это не отец прошел через кухонную дверь. Он вышел на террасу из кабинета, дальше вдоль стены огорода и в каретный сарай. Он не заходил в огород. Он не шел мимо умирающего Бонепенни.

— Мне надо было подумать, — продолжил отец, — но я не мог настроиться.

— И ты забрался в «роллс» Харриет, — выпалила я. Иногда мне хочется пристрелить себя.

Отец воззрился на меня печальным взглядом, которым, должно быть, червяк смотрит на раннюю пташку в тот миг, когда ее клюв вот-вот захлопнется на нем.

— Да, — мягко ответил он. — Я устал. Последнее, что я помню, — я думал о том, что если Бони и Боб Стэнли узнают, что я банкрот, они переключатся на кого-то более многообещающего. Не то чтобы я желал кому-то таких неприятностей…

А потом я, должно быть, заснул. Не знаю. Это не важно. Я был там, когда меня нашли полицейские.

— Банкрот? — изумилась я. Не смогла сдержаться. — Но отец, у тебя есть Букшоу.

Отец взглянул на меня повлажневшими глазами, я никогда не видела у него таких глаз.

— Букшоу принадлежал Харриет, видишь ли, и, когда она умерла, не оставила завещания. Не оставила завещания. Налоги на наследство — да, налоги на наследство разоряют нас.

— Но Букшоу твой! — сказала я. — Он принадлежал нашей семье веками.

— Нет, — грустно возразил отец. — Он не мой, вовсе не мой. Понимаешь, Харриет принадлежала к роду де Люсов и до того, как я на ней женился. Она моя третья кузина. У меня ничего нет, чтобы вложить в это место, ни одного су. Я, как уже сказал, в сущности, банкрот.

Раздался металлический стук в дверь, и инспектор Хьюитт вошел в камеру.

— Простите, полковник де Люс, — сказал он. — Старший констебль, как вы, без сомнения, понимаете, заботится, чтобы закон соблюдался в полной мере. Я дал вам столько времени, сколько мог, не рискуя своей шкурой.

Отец печально кивнул.

— Пойдем, Флавия, — велел инспектор, — я отвезу тебя домой.

— Я не могу уехать домой, — возразила я. — Кто-то спер мой велосипед. Я бы хотела написать заявление.

— Твой велосипед у меня на заднем сиденье.

— Вы его уже нашли? — спросила я. — Слава богу! «Глэдис» в целости и сохранности!

— Он и не исчезал, — сказал он. — Я увидел, как ты паркуешься перед входом, и попросил констебля Глоссопа убрать его в целях безопасности.

— Чтобы я не могла сбежать?

Отец поднял бровь от такого нахальства, но ничего не сказал.

— Отчасти да, — признал инспектор Хьюитт, — но главным образом потому, что до сих пор льет как из ведра, а ехать до Букшоу надо в гору и далеко.