Эпицентр - Дмитрий Николаевич Поляков-Катин

Затем Ванин извинился, попросил продолжить без него, кивнул Овакимяну и вместе с ним вышел из кабинета. Они не торопились, чтобы дать Курчатову время спокойно просмотреть документы, добытые Гесслицем в доме Блюма и доставленные в Москву с дипломатической почтой из Стокгольма.

— Слушай, Гайк Бадалович, а чего ты всегда в штатском? — спросил Ванин. — Ты тут как белая ворона. Гляди — кругом одни погоны.

— Мне не идет, — ответил Овакимян. — К тому же, когда в погонах я возвращаюсь домой, жена хватается сперва за сердце, потом за чемодан.

— Почему?

— За сердце — от близорукости: кто там пришел? А чемодан — сам понимаешь: с вещами — на выход.

Кабинет «И» располагался этажом выше. Подойдя к нему, Ванин постучал в дверь, прислушался: никто не ответил, тогда они вошли.

Курчатов сидел за столом, перед горящей настольной лампой. На звук открывшейся двери он повернулся. Даже в полутьме было заметно, как покраснели его глаза.

— Ну, что, Игорь, дорогой, что? Посмотрел? — тихо, как-то даже слегка заискивающе спросил Ванин. — Что скажешь?

Курчатов грузно откинулся в кресле. Помолчал.

— Судя по этим бумагам, — он снял очки и устало помассировал переносицу, — газовая центрифуга в лаборатории фон Арденне заработала и уже идет обогащение урана.

Овакимян приложил руку ко лбу, сокрушенно покачал головой, беззвучно чертыхнулся и спросил:

— Вы уверены, Игорь Васильевич?

Тот неопределенно пожал плечами и ткнул очками в документы.

Ванин медленно присел за стол, взял со стола бумаги и, держа их перед собой, заглянул в потемневшее лицо Курчатова.

— Что это означает, Игорь?

В лице Курчатова проступила угрюмая собранность, какая появлялась у него в минуты серьезных, небезопасных решений. Вздохнув, он ответил:

— Это означает, Паша, что немцы приступили к изготовлению бомбы.

Берлин, кинотеатр «Макс Вальтер», 15 июля

Лео Дальвиг опаздывал, как обычно, что давало Гесс-лицу повод иронично вопрошать: «С твоей пунктуальностью, как это тебя до сих пор не раскрыли при нашем-то “порядок должен быть”?» В ответ Дальвиг разводил руками: «Инвалидам прощается». В будке механика кинотеатра «Макс Вальтер» стояла невыносимая духота, окна наружу в ней отсутствовали. Тучный Гесслиц ощущал себя выброшенной на берег медузой. Мод предложила ему кофе, он отмахнулся: «В такую жару?»

— Ну, хочешь тогда яйцо? Я выменяла пяток яиц на рынке.

— На что?

— На шерстяные носки.

Гесслиц встрепенулся:

— О, я же принес тебе молока и кусок буженины. Совсем память отбило.

— Да ладно, зачем? Ты все время меня подкармливаешь.

— Как ни крути, а СС снабжают получше грудных младенцев. Нам с Норой столько не надо. Там на столике два пакета. Забери. Если молоко скисло, получится отличная простокваша. — Он вздохнул. Потом опять вздохнул. — Возьми там еще таблетки.

— Какие таблетки?

— От одышки. Один доктор в гестапо посоветовал. Хорошо помогают.

Мод ничего не сказала. В зале послышался смех.

— Что крутишь? — без интереса спросил Гесслиц.

— Старье, — ответила Мод. — «Двое в одном городе». Ты такое не любишь. Легкая, безмозглая комедия.

— А мне, видимо, надо заумную, угрюмую трагедию?

Мод рассмеялась:

— Давай помассирую тебе шею. Только сиди прямо.

И пока Гесслиц рассказывал ей о допросах спекулянтов, которые казались ему забавными, Мод думала о том, что неплохо бы вступить в Службу народного благополучия, чтобы не угодить под эвакуацию из Берлина. В широких спортивных штанах на резинках, с зачесанными под гребенку волосами она была похожа больше на парнишку из массовки на спортивном параде, чем на молодую женщину.

Наконец явился Дальвиг. Вид у него был озабоченный. Он молча прошел в комнату, сел на табурет, быстро съел яйцо, сваренное Мод для Гесслица, и только тогда заговорил:

— Вот что, ребята, из Центра пришло кое-какое пожелание.

— Пожелание? — удивился Гесслиц.

— Хорошо, приказ. Но я рассматриваю его как пожелание. Приказ от пожелания отличается хотя бы теоретической перспективой выполнимости. Одним словом, там стало известно, что твои приятели из вермахта — те самые, Ольбрихт, Штауффенберг из армии резерва — через пять дней намереваются ни много ни мало взорвать нашего драгоценного фюрера в «Вольфшанце». Центр хочет помешать этой справедливой затее, резонно считая, что Гитлера мы прихлопнем сами, наверняка и очень скоро, а вот с теми, кто может прийти ему на замену, придется повозиться, потому что англосаксы скорее всего будут с ними договариваться, и тогда про всю эту кутерьму в Нормандии придется забыть. Предлагают подумать, что можем сделать мы?

— Пять дней?

— Пять дней.

— А что мы можем сделать за пять дней?

— Вот и я о том же. — Дальвиг вытер пот со лба. — Мод, милая, заваришь кофейку?

— Конечно. — Мод отошла к плитке.

Гесслиц сунул в губы сигарету, но зажигать не стал, понимая, что в дыму они попросту задохнутся. Однако сигарета во рту помогала ему сосредоточиться.

— Ладно, с пожеланиями пока обождем, — продолжил Дальвиг. — Теперь о приказе. Центр крайне заинтересован в дальнейшей разработке Блюма с последующим выходом на фон Арденне. Благодарят за присланные материалы. Это тебе, Вилли. Документы исключительной ценности. Но хотят еще, еще и еще. Надо подумать, как это сделать поаккуратнее? Что вообще можно сказать об этом Блюме?

— Ну, что. — Гесслиц закатил глаза и принялся докладывать с лаконичной обстоятельностью полицейского: — Сравнительно молод. Сибарит. Из юнкеров. Из прусских юнкеров, разумеется. Сирота, с приличным состоянием. То есть может содержать себя сам, но без роскоши. Видимо, хороший ученый. У него есть охрана из гестаповцев, без сопровождения. Легкомысленный: бумаги с грифом «Секретно» таскает домой, что, очевидно, запрещено. Принимает гостей, что тоже весьма странно. Живет один. Прислуга приходящая. Любит женщин. Просто помешан на женщинах. Последняя связь была месяц назад, с соседкой старше его лет на десять. Можно предположить, что в настоящий момент он на стену лезет от вожделения. Но проституток избегает.

— Бабу бы ему подсунуть, — задумчиво произнес Дальвиг.

— Бабу! — хмыкнул Гесслиц. — Да где ж ее взять?

Мод поставила на стол чашку с дымящимся кофе.

— А во мне бабу вы совсем не видите? — спросила она. Дальвиг с Гесслицем заговорили одновременно:

— Но, Мод, старушка, Мод, он же избалованный малый. Ему, знаешь, какая нужна?

— Какая?

— Ну, такая, понимаешь, чтобы. с блеском. Расфуфыренная. Кошка такая, понимаешь? Сногсшибательная. Дешевка, одним словом. Чтоб сразу рухнул!

— Да ладно, — пожала плечами Мод, смахнула на ладонь скорлупу от яйца и понесла ее в соседнее помещение.

— Не очень деликатно получилось, — пробормотал Дальвиг.

— Да уж. — согласился Гесслиц.

Дальвиг смущенно кашлянул и добавил:

— Спрашивают еще, кто, кроме тебя, знал пароль в Цюрихе?

— Пароль? — Гесслиц нахмурился. — Хартман. Он знал. Больше никто. Но Франс погиб…

— Надо будет передать.

— Ладно.