Санкта-Психо - Юхан Теорин

Но психолог спокойно ждал, и Ян в конце концов сдался.

Они прошли через столовую, откуда вела на второй этаж лестница. Через весь второй этаж тянулся коридор с бесчисленными дверьми служебных кабинетов по обе стороны. За одной из этих дверей и помещался кабинет психолога.

– Садись.

И, не дожидаясь, пока Ян опустится в кресло, уселся за письменный стол и начал перелистывать бумаги в какой-то папке. Ян посмотрел в окно. Небо было ясным и голубым, солнце то и дело вспыхивало в лужах талой воды на больничной парковке.

Психолог вдруг поднял на него глаза:

– А где ты взял снотворное?

Ян не ожидал такого вопроса и ответил автоматически:

– У мамы.

– А бритвенные лезвия? У отца?

Ян молча кивнул.

– Как ты думаешь… это надо толковать в какой-то степени символически?

– В каком смысле «толковать»?

Он и в самом деле не понял, что хотел спросить психолог.

– Ну… сам подумай, – Тони подался вперед, – то, что ты проглотил снотворное не чье-то, а именно своей матери, что ты раздобыл лезвия не где-то, а именно у отца… может быть, это был своего рода протест? Протест против родителей?

Ян никогда не думал о случившемся под таким углом. И сейчас не задумался – покачал головой и тихо ответил:

– Я просто знал, где они лежат.

– О’кей… Но если мы подведем итог того, что произошло, получим вот что: ты проглотил пятнадцать таблеток, разрезал вены на запястьях и прыгнул в озеро рядом с домом.

Ян промолчал. Да, так все и было. Но сейчас все, о чем говорил психолог, воспринималось как сквозь вату, нечетко, как сон. Как комикс. Затаившийся и пруд.

– Это не озеро, – сказал он. – Пруд.

– Ну хорошо, не озеро, а пруд. Но ведь и в пруду можно неплохо утонуть, а?

– Можно.

Ему не хотелось вспоминать, как это было там, под водой, когда он понял, что ему не хватает воздуха, а сил выплыть уже нет. Ян уставился на ковер под столом. Ярко-зеленый.

– И тебя вытащили из пруда добрые люди, которые случайно проходили мимо. Потом отвезли в госпиталь, оказали помощь и перевели к нам. В детскую и юношескую психиатрическую клинику, где ты сейчас и находишься.

– Я знаю.

Молчание.

– Когда ты прыгнул в пруд, ты хотел умереть… а сейчас? Ты все еще хочешь умереть?

Ян опять посмотрел в окно. За парковкой высилось огромное, наверное десятиэтажное, здание городской больницы с бесчисленными стеклами в стальных переплетах. Солнце плавилось в этих стеклах. Когда он прыгнул в ледяную воду пруда, была зима, а сейчас все сияет совершенно по-весеннему.

Здесь спокойный мир. Можно, конечно, сказать, что он за решеткой, зато в безопасности.

– Нет, – сказал он уверенно.

Здесь, в Юпсике, умирать ему не хотелось.

– Очень хорошо. Просто замечательно. – Тони сделал пару пометок в своем блокноте. – Но всего три дня назад все было по-другому. Как ты себя чувствовал тогда?

– Очень плохо.

– А почему плохо?

Ян вздохнул. Вот об этом-то ему как раз и не хотелось рассказывать. Конечно, он мог бы говорить о Банде четырех сколько угодно, часами, но ничто от этих разговоров к лучшему не менялось.

– Нет приятелей, – только и сказал он.

– Нет приятелей… нет друзей, – уточнил Тони. – Почему?

– Не знаю… они считают, что я придурок.

– Почему?

– Потому что я рисую комиксы.

– Ты рисуешь? Очень хорошо… а чем ты еще занимаешься в свободное время?

– Читаю… немного играю на ударных.

– В группе?

– Нет… в школьном духовом оркестре.

– А в оркестре у тебя нет друзей?

Ян покачал головой.

– Значит, ты чувствуешь себя одиноким? Самым одиноким человеком в мире? Так, Ян?

Ян кивнул.

– И кто тому виной? Думаешь, это твоя вина?

– Наверное. – Ян пожал плечами.

– Почему? В чем ты виноват?

– У всех остальных есть приятели.

– У всех?

– У всех. Они могут дружить, а я почему-то не могу. Хотя должен бы.

– И у тебя никогда не было друзей?

Ян отвернулся и посмотрел в окно:

– Почему никогда? Раньше был один, в классе. Но они переехали.

– Как его звали?

– Ганс.

– И как долго вы дружили?

– Долго. Думаю, с детского садика.

– Значит, ты можешь дружить, Ян? В тебе нет ничего такого, что помешало бы тебе дружить с людьми твоего возраста.

Ян опустил глаза.

Я писаюсь по ночам, и это все портит, хотел он сказать, но промолчал.

– С тобой все в порядке, – повторил Тони и откинулся на стуле. – А потом поговорим, что мы можем сделать, чтобы ты чувствовал себя лучше. Договорились?

– Договорились.

И Ян пошел по коридору к лестнице, читая по дороге таблички на дверях.

Гуннар Толль, дипл. психолог; Людмила Нильссон, дипл. врач; Эмма Халеви, дипл. психолог; Петер Бринк, куратор. Ни одно из этих имен ровным счетом ничего ему не говорило.

«РЫСЬ»

Ян проснулся и поначалу никак не мог сообразить, где он. Улегся где-то – одетый, даже в куртке, – на холодном каменном полу. Улегся и заснул. Точно не дома. А где?

Над головой – низкий потолок из армированного бетона.

Бетон… Ян сразу вспомнил. Он в лесном бункере. Забрался сюда, хотел немного отдохнуть после сумасшедшего дня – и вырубился.

Глупо. И опасно. Стальная дверь приоткрыта – его сапоги чуть не торчат наружу. Он выглянул – серое небо, серый ельник. Скоро рассвет.

Он вдруг похолодел: а что, если Вильям удрал в темноте? Нет… в полуметре он слышит ровное дыхание под ворохом шерстяных одеял. Вильям все еще спит.

Воздух в бункере довольно холодный. Он замерз, в ногах никакой чувствительности, и начал поджимать пальцы, чтобы стимулировать кровообращение.

С трудом сел – тело не слушалось. Совершенно не отдохнул – наоборот, чувствовал себя грязным и уставшим.

Вчера вечером его опьяняло чувство победы – план удался, все вышло, как он хотел. А сейчас вся его коварная затея представлялась глупой, жестокой и даже преступной. Что он делает? Он в бункере с крошечным ребенком, которого намеренно запер здесь накануне.

Вильям пошевелился, и Ян замер. Просыпается? Нет. Пока нет.