ДНК неземной любви - Татьяна Степанова

Прошло еще полчаса. А потом еще час.

Катя устала сидеть и вышла на монастырский двор. Туристы давно уже покинули его, и все автобусы уехали. Смеркалось. Ласточки, пища, чертили вечернее небо. И свежо и пряно пахли левкои на клумбах.

Отчего-то хотелось выйти за ворота и брести, брести, куда глаза глядят, может, туда – к большой воде, к Плещееву озеру, окунуться в него, как в купель, чтобы смыть с себя...

Как же она страшно смотрела, сжимая свой шприц...

Такое ощущение, что... Ей не впервой убивать...

Уже почти совсем стемнело, когда опергруппа покинула больничную палату.

– Ну что, соколики, приуныли? – спросил коллег эксперт Сиваков.

– Дурдом, зря только ехали, бензин жгли, – ответил один из сыщиков.

– Ну что там было? Сказала она вам хоть что-нибудь? – спросила Катя.

– Я все гадаю, что за представление она нам устроила, – Лиля достала из сумки влажные салфетки и вытерла вспотевшее лицо. – Вкололи ей что-то, и вроде успокоилась она, вроде как очнулась... Вроде и не помнит – минутное, мол, помрачение рассудка... Монашки, конечно, поверили... А мы... Знаешь, я там не столько спрашивала ее – в основном ребята вопросы задавали, сколько наблюдала. Жох она баба, вот что я скажу. И раньше жох была, и сейчас в монашенстве своем такой и осталась.

– Как это жох? – спросила Катя.

– Умная чересчур, хитрая. Я про нее в показаниях читала – она больше четверти века на госслужбе, где только не работала, связи везде имела. И тут в монашестве – горе горем, а сразу в международный отдел патриархии устроилась. А теперь припадочную из себя корчит.

– Они говорят – у нее видения, кошмары.

– Это они говорят, они тут, наверное, всему верят, так уж жизнь монастырская устроена, верить во все.

– А что она сказала?

– В целом подтвердила показания мужа пятилетней давности, но скупо, коротко. Ощущение, что это некогда твердо выученный и хорошо усвоенный урок, – Лиля смотрела на окна больницы, где уже зажегся свет.

– Что она говорила о Ларисе?

– Что она вырастила ее. Дала образование.

– И все? И только?

– И только.

– А о недавнем нападении? Она помнит подробности?

– Она сказала, что помнит лишь римские катакомбы, где она почти ежедневно молилась на могиле какого-то святого... я там записала.

– А сам момент нападения? Кто на нее напал?

– Я задала этот вопрос. Знаешь, что она спросила в ответ? Есть ли у меня семья.

– А при чем тут это?

– Потом сказала, что умереть от чужой руки внезапно несравнимо легче, чем...

– Чем что? – Катя насторожилась. – Чем что?

– Чем ждать вот так, каждую ночь, смерти на больничной койке.

– А о муже, о Белоусове, вы ее спрашивали?

– Она сказала, что всегда любила только его. И, знаешь, в этот момент она мне искренней показалась. А весь наш остальной разговор был либо фальшью, либо бредом.

Ей снова чудится, что она здесь... Ее мертвая дочь за ней по ночам приходит...

– Лиль, а может, и правда у нее с рассудком не все в порядке? Ты ее глаз не видела, когда она на меня бросилась... совершенно безумный взгляд.

– Видела я ее глаза.

На монастырском дворе зажглись фонари, заскрипели ворота – на ночь их всегда запирали. Несколько монахинь вышли из Никольского собора и направились прямиком к зданию больницы – ночная дежурная смена вместо сестры Ефимии и сестры Софьи.

– Нет, тут мы пока концов не найдем, – ответила Лиля. – Если и есть концы... реальные концы, а не потусторонние сказки, то они... они там, не здесь.

Где там?

Где здесь?

Где?