Невеста вечности - Татьяна Степанова

Участковый Гуляев стоял в стороне возле ограды. Катя подошла к нему. На его все еще бледном лице выделялись алые прожилки на щеках и вокруг носа. Он ссутулился, будто разом потерял несколько сантиметров своего внушительного роста.

– Никто не знал, – хрипло сказал он Кате, – никто об этом не знал.

– Олег… я могу понять, но вам лучше написать рапорт, – сказала Катя, – как-то объяснить… Вас, участкового, публично обвинили в распространении наркотиков.

– Ничего я не распространял. Я любил ее, понимаете? Любил без памяти. Так врезался, что… Она жила тут, в «Маяке», у ее семьи загородный дом. Ей всего-то было восемнадцать, такая красивая. Мы встретились ночью у «Маяка» – я ехал с дежурства, гляжу, машина-кабриолет фарами светит посреди дороги. А за рулем девушка… никакая, под дозой. Я ее не задержал, не отвез в отдел. Я отвез ее домой, сам дверь открыл ее ключами, нянчился с ней всю ночь, ее тошнило в ванной. А утром… она в себя немного пришла, и мы… Она меня в плен взяла, я сам не свой стал. Себе уже не принадлежал, только мечтал о ней. А она… она жить без кокаина не могла. Требовала от меня, грозила бросить, уйти. И я не мог ей отказать. Да, доставал ей дозу… А в тот день я работал допоздна, когда приехал – она в ванной уже умирала от передозировки. И я повез ее в больницу, я сделал все, что мог. Я ее не довез живой в ту ночь.

Катя… она не могла смотреть на него сейчас, вот сейчас. Она отвела свой взор. Малодушно это, конечно, но порой малодушие нас спасает.

– И все же вам лучше написать рапорт, – тихо сказала она.

– Мой отец мне не простит никогда, – ответил Гуляев. – В могилу это его сведет, если я признаюсь…

– Олег! – Кате хотелось ему помочь. Ведь он же помог им со Страшилиным, столько сделал для этого дела. – Олег, пожалуйста…

– Об этом никто не знал, – прошептал участковый, – ни одна живая душа. Как она… эта стерва узнала о нас?

Его окликнули патрульные, и он направился к ним. А Катя… она поискала глазами Страшилина и внезапно увидела Марину Балашову – соседку Уфимцева. У нее только что проверили документы, и она садилась в машину – внедорожник. Катя быстро подошла к ней. Она пыталась вспомнить – тот, их самый первый разговор на участке. Казалось, сейчас и сама Балашова какая-то совсем иная, и выглядит по-другому, и смотрит не так. Все движения словно машинальные, вот убрала документы и приглашение в свою дорогую сумку, вот открыла внедорожник, обернулась и…

– Вы-то как сюда попали? – не выдержала Катя. – Зачем вы здесь?

– Зачем? Затем, что и все остальные, – просить, умолять.

– Смерть? О чем вы хотите умолять смерть?

– У вас есть дети? – спросила Балашова.

– Нет, но…

– А, тогда вам трудно понять. У меня двое.

– Я знаю, в тот раз вы ездили в театр в Москву и…

– А было трое. – Балашова словно не слышала, говорила сама. – Мой сын, младший, не прожил и двух лет. Острый лейкоз… И врачи сказали – это в генах, у нас в роду. Наследственное, мол, возможны рецидивы. Я живу в постоянном страхе, понимаете? Что и с другими моими детьми это может повториться. И некого, некого просить. Я прошу ЕЕ – неотвратимую, святую, чтобы она смилостивилась, чтобы не забирала у меня остальных детей.

– Но вы водите свою девочку в школу при монастыре…

– А, это муж захотел. Я ведь совсем испсиховалась. Он настоял, мол, давай – и там и там просить, может, поможет.

– И там и там?

– Только я-то прошу здесь, – Марина Балашова глянула на часовню. – Они правы – есть лишь одна самая реальная реальность. То, что смерть рядом с нами. А с реальностью лучше говорить напрямую, без посредников. И я прошу, каждый день умоляю ее, чтобы она отступила, чтобы не забирала моих детей. Чтобы дала им прожить их жизнь.