Иная сила - Вадим Сухачевский

— Ну ты и скажешь – попадьей! — буркнул Двоехоров. — А ежели все-таки признает кто да Елизавете Кирилловне донесет, что я попадьей по Петербургу выхаживаю? Хорош я тогда перед ней буду!

— Да коли узнают, — начинал злиться Никита, — тогда можно и на дело не выходить! Ступай тогда лучше к своей этой… с родинкой!

Видимо, за то, что Бурмасов назвал не бородавкой, а родинкою сей предмет, Христофор наконец все же согласился на некоторую уступку. Сошлись на том, что будет он не семеновцем, а драгуном, но, разумеется, драгунским поручиком, ниже никак. С неудовольствием он сменил зеленый семеновский мундир на красный драгунский, еще с большим неудовольствием надел черный парик и уж вовсе с отвращением наблюдал в зеркало, как Никита жженой пробкой придает его русым усам неподобающий семеновцу черный цвет. Когда же Бурмасов открыл шкатулку с комедиантским гримом и начал менять ему форму носа, Двоехоров наблюдал за сим действом уже в полной отрешенности, наконец, кажется, смирившись с поруганием своей персоны.

Фон Штраубе был одет в статского советника, и лицо ему Никита состарил гримом до неузнаваемости.

Для себя же Бурмасов придумал всем машкерадам машкерад – барышней обрядился. Пушок свой светлый над губой чем-то примазал – и нет усов. Затем по лицу перед зеркалом какими-то мазями прошелся – совсем стало девичье личико. А когда сапожки дамские да шубку беличью надел – так и вовсе хоть замуж сейчас выдавай, такая пригожая девица из него вышла. Кто б знал, что у девицы той под шубкой шпага и два заряженных пистолета спрятаны!

— Не больно-то?.. — с неодобрением спросил Христофор.

— А что? — весело ответил Никита. — Если самой императрице Елисавет Петровне было не зазорно себя в гусары машкировать, то мне преобразиться в иной пол тем более вполне простительно.

До назначенного срока оставалось еще два часа, когда они, соблюдая всю осторожность, чтобы не попасться на глаза слугам, покинули дворец.

На вечерней улице они в своем машкерадном облачении особо не привлекали к себе ничьих взглядов. Обычная картина: пожилой статский советник фланирует под руку со своей прехорошенькой дочерью в сопровождении рослого, молодцеватого поручика-драгуна.

Они изрядно продрогли, уже, наверно, по десятому кругу обходя Летний сад, когда вдруг Бурмасов сдавил фон Штраубе локоть и шепнул:

— Смотри!

Неподалеку от них остановился экипаж, и из него выходил некий бородач, по виду купец. Однако осанкою был вовсе не похож на купца и ликом никак не походил на уроженца России.

— Узнаёшь? — спросил шепотом князь.

Фон Штраубе кивнул:

— Да, комтур Литта.

— Смотри-ка, тоже устроил машкерад! — проговорил Бурмасов. — Только похуже нашего – вполне можно узнать. С сей минуты надо – глаз с него не спускаючи… Ну в его-то персоне я, по правде, и не сомневался… Явился-таки на встречу! Теперь осталось высмотреть слугу.

Мнимый купец между тем так же, как и они, прохаживался вокруг Летнего сада и поглядывал то и дело на мраморную фигуру ангела. По мере того как время близилось к семи часам, эти его поглядывания делались все более частыми и нетерпеливыми.

…И тут внезапно совсем в другой стороне раздался грохот, полыхнуло пламя, и сразу оттуда донеслись возгласы: «Пожар! Пожар!..»

Пламенем была охвачена лавка, торговавшая сластями. Она полыхала так ярко, что ослепляла глаза, вечерняя тьма вокруг сразу же загустела, как деготь, и ничего более нельзя было разглядеть.

— Где комтур? — прошептал Бурмасов. — Живо ищите мне комтура!

Но того нигде не было видно.

— Все подстроено! — догадался фон Штраубе.

— Да что? Скажи ты толком! — спросил Двоехоров из-за его плеча.

— Пожар подстроен! Нас провели! — сказал барон. — Быстро туда, к ангелу!

Бурмасов уже и сам сообразил, в чем дело, и первым бросился в сторону мраморной фигурки, проглядывавшей из тьмы. Фон Штраубе и Двоехоров устремились за ним. На ходу Бурмасов выхватил из-под шубки пистолеты: хороша барышня, если б увидел кто!

Прохожие, правда, были так увлечены пожаром, что не замечали более ничего.

Однако, очутившись возле мраморного ангела, друзья не обнаружили никого подле него. Бурмасов зло проговорил:

— Сбежал, собака, твой комтур! Теперь зато знаем, кто твой злодей!

— Кто бы он ни был, — возразил фон Штраубе, — он прежде должен был встретиться со слугой. Ищите под ногами!

И тут же услышал голос Двоехорова:

— Черт! Да что это?! — Христофор нагнулся и что-то разглядывал на земле.

Фон Штраубе тоже склонился и нащупал рукой что-то мягкое и еще теплое.

— Труп, — сказал он.

Запасливый Двоехоров имел при себе свечной огарок. Он пощелкал огнивом, и в слабом освещении друзья увидели лежавшую ничком фигуру, от которой исходил какой-то странный запах.

Христофор повернул лежащего и заключил:

— Мертв.

— Евтихий, — проговорил Никита, узнав округлого слугу. — Эко он его!

Глаза у слуги застыли в последнем изумлении, а горло было перерезано от уха до уха.

Фон Штраубе почувствовал головокружение, но вовсе не от увиденного. Он только сейчас понял, что это был за запах. И еще понял, вдруг валясь поверх покойника, что они снова угодили в ловушку.

Голос Бурмасова доносился едва-едва:

— Господи, да что ж это?..

В следующий миг беличий мех коснулся щеки фон Штраубе – это князь повалился рядом с ним.

— Братцы, вы где?.. Что это с вами?..

Ничего уже не видя, барон понял, что Двоехоров склонился над ними со свечой. Он попытался крикнуть, чтобы Христофор отошел от этого гиблого места поскорее, но услышал только собственный слабый хрип.

— Боже, что со мной?.. — пробормотал Двоехоров. — Ноги не держат, братцы!..

Затем донесся глухой удар оземь – это он рухнул как подкошенный.

Далее фон Штраубе почувствовал, как чьи-то руки подняли его и куда-то понесли, а потом колеса под ним застучали по булыжнику.

И вдруг, перед тем как сознание полностью покинуло его, пришло озарение. Лишь теперь он, кажется, понял все. И загадка со стилетом как раз пришлась к месту…

Да, он понял все так же ясно, как то, что это уже конец, который если еще и не наступил, то теперь уже не замедлится, ибо из таких переделок не выходят живыми.

Жаль было не столько себя, сколько друзей, которых, без сомнения, ждала та же участь, что и его, — эти руки и их живыми не выпустят.

«Как глупо… — подумал он. — Отыскать разгадку – да так с нею и умереть во сне…»

Этот сон забирал, неодолимый, как смерть. Возможно, он и был уже началом смерти…