Кабинет доктора Ленга - Линкольн Чайлд

Услышав это, Ленг едва не сбился с ритма, но быстро исправился.

– Вот как? Возможно, это объясняет ваш интерес к Лукреции Борджиа.

– Я давно поняла, что бедняжку Лукрецию окружали жестокие и властные мужчины. Но с помощью маленького полого кольца она отобрала у них силу и почти в буквальном смысле слова взяла в свои руки, пользуясь ею при необходимости.

– Можно посмотреть на это и так, – задумчиво проговорил Ленг. – Могу я спросить, где теперь кабинет диковин вашего отца?

– Увы, на дне Атлантики. Но у меня сохранились его бумаги и формулы.

Ленг прикусил язык, чтобы удержаться от дальнейших расспросов. «Doucement[110], – убеждал он себя. – Doucement».

– А что навело вас на мысль одеться Савонаролой?

– Признаюсь, меня всегда привлекал его мрачный взгляд на человечество. Хотелось бы мне стать свидетелем его «костра тщеславия»[111]. До чего жуткое, верно, было зрелище!

– Этот бал – тоже костер тщеславия в своем роде. Вы согласны, доктор?

– Согласен, ваша светлость, – сказал Ленг, снова пораженный тонкостью ее наблюдений.

Зазвучала кода квартета, танец завершился, и они снова разошлись. Ленга так и подмывало попросить о следующем танце, но он понимал, что это будет нарушением этикета. Однако он еще не закончил с герцогиней, вовсе нет. Просто бал – неподходящее место и время для столь занимательной беседы.

– Боюсь, ваша светлость, что у меня еще остались важные дела, – сказал он. – Но я надеюсь, что наше знакомство только начинается. Что, если я приглашу ваш на ланч, когда вам будет удобно?

Герцогиня посмотрела на него пурпурными глазами, потом вытащила из складок платья визитную карточку льняного цвета и протянула ему на ладони в тонкой перчатке.

– Как Белинда[112], я привыкла проводить утро в объятиях Морфея.

– Уверен, Поуп одобрил бы это. Тогда, может быть, чай? – сказал он, с поклоном принимая визитку. – Обычно в праздники расписание разлетается на все четыре ветра. Не соблаговолите ли вы назначить дату?

– Может быть, на следующей неделе?

Ленг задумался. Мимо него прошел еще один гость в костюме арлекина, тоже покидавший бал раньше времени.

– Может быть, завтра?

– А вы на редкость настойчивы.

– Это ведь только чай, и, клянусь, я не стану отрезать ни одного локона ваших волос. К тому же мне кажется, что нам есть о чем поговорить.

– В таком случае я принимаю приглашение и постараюсь не обращать внимания на неподобающую поспешность.

– Великолепно. Предположим, в «Дельмонико»? В половине второго?

– Предположим.

Она протянула ему перчатку, и Ленг почувствовал, как по телу пробежала дрожь, то ли от предвкушения, то ли от чего-то еще.

48

Доктор Ленг торопливо спустился по ковру, устилавшему лестницу, и вышел из особняка. За его спиной медленно утихала изысканная музыка и шум разговоров. Экипажи гостей по большей части стояли на конном дворе или в других местах неподалеку от дома, но некоторые ждали прямо на Пятой авеню. Лошади фыркали, выдыхая пар в морозный воздух. Ленг знал, что его экипаж тоже где-то здесь: Манк обожал глазеть на людей разинув рот почти так же, как любил вскрывать их.

Ленг терпеть не мог терапевтического нигилизма[113], с которым сталкивался в медицинских школах Гейдельберга, Сальпетриер[114] и многих других. Он исповедовал более агрессивный подход к лечению расстройств сознания и применял хирургические методы при любой возможности, считая ятрогенные осложнения[115] неизбежным риском, сопутствующим лечебному процессу. Множество душевнобольных, маньяков и жертв так называемой меланхолии прошло через его руки… и его скальпель. Но однажды он встретил в турецкой тюрьме Манка и понял, что нашел себе идеального chargé d’affaires[116]. Как и многие другие черкесы, Манк был вынужден бежать с родины в 1864 году, во времена русского геноцида, но по иной причине: власти преследовали его за зверские убийства собак, котов и других домашних животных. Он был не патологическим убийцей или сексуальным маньяком, а скорее hämophile[117] в первоначальном смысле этого слова – испытывал непреодолимую тягу к пролитию крови и любованию ею. Ленг спас его, обучил и нашел ему место в жизни. А взамен получил собачью преданность, поразительную для человека, не знающего сочувствия, угрызений совести и тому подобного. В довершение всего, хотя Манка содержали в тюрьме для слабоумных, он оказался довольно сообразительным. Когда его устремления были направлены в нужную сторону, черкес проявил ум и хитрость высшего хищника. И так же как хищник, был безразличен к страданиям жертвы.

Натянув перчатки, Ленг направился к авеню. Тем временем от тротуара отъехал сверкающий черный экипаж, чтобы забрать его перед особняком. Один из многочисленных слуг бросился к Ленгу, чтобы помочь подняться по ступенькам, а Манк открыл дверцу, поблескивая в темноте маленькими глазками. Вероятно, он притушил фонарь в салоне, чтобы было лучше видно.

– Итак, Манк, – спросил Ленг, устраиваясь на сиденье, – ты получил такое же удовольствие, как и я?

– Много людей, – ответил Манк, утирая губы тыльной стороной ладони. – Много леди.

Что правда, то правда: на подобных сборищах женщины открывали больше плоти, чем Манк привык видеть… за пределами операционного стола.

– Да, там была одна дама, превратившая этот вечер в достойное времяпрепровождение, – сказал Ленг.

– Та, с которой вы танцевали? – с готовностью отозвался Манк.

Ленг не сдержал усмешки.

Должно быть, хитрюга Манк выскочил из кареты, чтобы заглянуть внутрь особняка, и таращился на женщин в свое удовольствие.

– Именно та. Она меня весьма заинтересовала. Даже слишком. Такое ощущение, что я где-то видел ее прежде. – Он задумался. – Манк, думаю, у меня для тебя есть поручение.

Коротышка наклонился ближе. Глаза его повлажнели, а на лбу проступил пот, несмотря на вечерний холод.

– Да?

– Я хочу, чтобы ты завтра сходил в публичную библиотеку и… – Он замолчал на полуслове. – Лучше обсудим это дома. Сейчас я должен привести мысли в порядок.

– Хорошо, сэр.

Манк постучал кучеру, велев трогаться с места, экипаж влился в поток других повозок и постепенно растворился в темноте ночи, провожаемый взглядом стоявшего поодаль мужчины в маске арлекина с блестками и колпаке с бубенцами.

49

23 декабря 1880 года, воскресенье

Констанс Грин, самозваную герцогиню Иглабронз, разбудили солнечные лучи, лившиеся сквозь шелковую завесу ее спальни. Она встала, подошла к окну и отдернула шторы, чтобы полюбоваться снегом, окутавшим Пятую авеню, мягко осевшим на крышах и очертившим ветви платанов. Все вокруг казалось чистым и обновленным после неожиданного снегопада. Наряду с прочими удобствами двадцать первого столетия она потеряла знание точного прогноза погоды.

Пока Констанс любовалась волшебной картиной, в трех кварталах от нее зазвонили колокола Святого Патрика.