Предают только свои - Александр Щелоков

К вечеру душный ветер, тянувший с океана, начал слабеть. Воздух на острове посвежел, стало легче дышать и двигаться. Солнце, умерив полуденную ярость, огромным шаром скатилось к горизонту, легло на воду и начало растворяться в ней, быстро уменьшаясь в размерах. Синяя даль сперва порозовела, затем накалилась докрасна, сделалась темно-вишневой. А солнце все таяло, пока наконец не исчезло совсем.

И тогда мир сделался темно-синим, холодным. В небе заискрились, замерцали южные звезды.

Высокий, худощавый мужчина, еще не старый, но с головой, которая в свете луны отливала серебром, сидел на опрокинутой лодке, которая лежала у самого моря. У его ног, набегая на песок, утрачивали силу и умирали волны. Вода, песок — текучие символы времени…

Транзистор, стоявший на лодке, негромко лил музыку.

«Тра— та-та, тра-та-та!» -били барабаны. Воскресло в памяти утраченное — всего лишь один эпизод, краткий миг несостоявшейся жизни. Незабываемое и забытое…

«Тра— та-та, тра-та-та!» -били барабаны. «Мы идем, мы идем! — пели флейты. — Мы идем, поступь наша тверда! Нас не задержать!»

Но куда мы идем, и придем ли? Кому нас не задержать?!

Человек с головой, отливавшей серебром, сжал виски пальцами.

«Тра— та-та!» -вели барабаны убыстрявшийся ритм — резкий, напористый, полный скрытой угрозы и силы. Что-то далекое, но удивительно знакомое рождалось в воспоминаниях. Но что? И когда это было? Когда? И было ли это вообще?

Может быть, все, что рождалось в памяти — всего лишь дрожащий мираж; сон, мелькнувший в утомленном воображении?

У самых ног человека, набегая на песок, умиротворенно шипели утратившие ярость волны. Стихла музыка. А он все сидел и сидел, одинокий, и смотрел куда-то в неведомую даль…