Стеклянный дом - Сара Пекканен

Я потеряла счет времени. Руки и ноги немеют, и внутри ощущения такие же. Солнце заходит за горизонт. Мимо идет женщина, замедляет шаг и о чем-то спрашивает, вероятно: «Вы в порядке?» – но я не отвечаю, она недолго колеблется, затем уходит. Звонок наконец вытягивает меня из моего состояния в реальность. Это мой телефон. Я не обращаю внимания на его трели, но затем нащупываю в сумке твердый футляр.

Я нутром чувствую, что звонит Чарльз, и оказываюсь права.

– Просто хотел узнать, как ты.

– Нормально.

– По голосу слышу, что это не так. Я знаю, что это непросто, Стелла.

Его мягкость чуть было не срывает щит, который я выставляю перед собой. Но я быстро беру себя в руки. Я не собираюсь обсуждать то, что выяснила, по телефону. Хочу видеть его лицо, когда выдам ему информацию, которую детектив Гарсия раздобыла для меня.

В своей жизни я встречала много лжецов. Мне казалось, я хорошо их определяю. Но Чарльз вне конкуренции.

Нужно во что бы то ни стало перехитрить его. Мое единственное оружие – элемент неожиданности.

– Ты прав! – выдыхаю я. – Все сложнее, чем я думала. Я бы не прочь выпить. Ты не занят?

– Совсем нет. Ты приедешь или где-нибудь встретимся?

– Я приеду. – Встаю и направляюсь к своей машине.

– До встречи.

55

Ложь становится отъявленной, когда ставки растут. Люди врут, притворяясь, что помнят чье-либо имя, или уклоняясь от приглашения на ужин, но такая ложь призвана пощадить чувства другого человека или избежать неловкого момента. Это ложь во спасение, в целом безобидная.

Здесь, в округе Колумбия, ложь подобна пыльце в весеннем воздухе. Ее распространяют, чтобы подорвать авторитет власть имущих или улучшить собственные перспективы. Иногда ложь удается разоблачить. Порой она настолько укореняется в общественном сознании, что способна превратиться в правду.

Самые убедительные лжецы – это те, кто борется за свою жизнь. Они могут сказать что угодно, притвориться кем угодно.

У различных типов лжи есть нечто общее: они имеют цель. Ложь приносит выгоду лжецу. Но все это не касается тех людей, которые лгут просто потому, что им это нравится.

Интересно, к какому типу относится Чарльз?

Он наливает щедрую порцию красного вина в бокал и подает мне, затем наливает себе. Гнев пылает во мне, как раскаленные угли. Но когда я вижу эти старые руки, костлявые, с коричневыми пятнами на тыльной стороне ладоней, мое сердце сжимается от чувства, похожего на любовь.

Просто не могу поднять взгляд на Чарльза. Как он сам смотрел мне в глаза все эти годы?

Я не знаю, с чего начать разговор. Поэтому слегка удивляюсь, когда Чарльз берет инициативу на себя.

– Понимаю, тебе нужно было сделать перерыв вчера вечером. Но готова ли ты изучить эти документы сейчас? – спрашивает он.

Киваю и отставляю бокал в сторону. Я не сделала ни одного глотка. Хочу, чтобы голова была предельно ясной во время нашего разговора. Я достаю из сумки слегка помятые бумаги, переданные мне детективом Гарсией. Кладу их на журнальный столик перед Чарльзом и жду, пока он достанет очки для чтения из нагрудного кармана и разгладит документы.

Следующий момент будет одним из поворотных в моей жизни – поменяется все, как в тот день, когда я впервые вошла в дом тети с чемоданом в руке или когда Марко взглянул на меня со слезами на глазах и снял обручальное кольцо.

Тишина в комнате обрушивается на меня, пока Чарльз читает. Мне кажется, что напряжение становится невыносимым, и в этот миг он поднимает голову. Если раньше я полагала, что Чарльз старый, то за последние несколько минут он состарился еще на десять лет. Вся моя ярость и боль воплощаются в одном слове, которое выскакивает, словно пуля:

– Почему?

– Почему я был адвокатом твоей матери?

Не верю, что он столь спокоен. Но возможно, он всегда знал, что такой разговор состоится. В отличие от меня, у него были годы на подготовку.

– Самое важное, о чем ты должна знать: я люблю тебя как дочь…

Я не даю ему договорить:

– Ты все время знал, что она моя мать?

Он кивает, и я резко отшатываюсь:

– Как ты мог?!

– Пожалуйста, Стелла, позволь мне все объяснить.

У меня руки чешутся перевернуть журнальный столик и хлопнуть дверью. Но в глубине души я хочу, чтобы вся эта ситуация оказалась ужасным недоразумением, которое Чарльз волшебным образом сейчас прояснит.

Я жестом показываю, чтобы он продолжал.

Чарльз глубоко вдыхает:

– Я стал адвокатом твоей матери, когда ее впервые арестовали за пребывание в состоянии опьянения в общественном месте. Эти обвинения были сняты. Мы поговорили о том, что ей – вам обеим – довелось пережить. Я сочувствовал твоей маме. Сказал, что она может звонить, если ей понадобится помощь.

Это звучит так благородно. Но когда же все обернулось ложью?

– Мы стали дружить. И есть кое-что, о чем я тебе никогда не говорил, однако… – Он колеблется, ненадолго закрывает глаза. – Я в то время употреблял.

– Героин?

Ошеломляющее признание; Чарльз ни разу об этом не обмолвился.

– Я никогда не кололся, только курил. Я говорил тебе, что был другим человеком.

– Ты тоже был зависимым?

Он качает головой:

– Мне повезло. Не втянулся. Может, если бы продолжил баловаться, то погряз бы с головой, а так я курил всего раз десять.

Раз десять… Вероятно, мне не стоит так сильно удивляться; люди способны на все. Внутри каждого есть темнота. И очевидно, я никогда не знала Чарльза настолько хорошо, как казалось.

– Твоя мама всегда говорила, что хочет поменять свою жизнь. Но затем она снова принималась за старое. Она позвонила мне, когда ее арестовали и продержали в камере всю ночь. – Он показывает на бумаги и качает головой. – Она собиралась бросить наркотики после того случая.

Не верю, что именно Чарльз открывает мне подробности последних дней жизни мамы. Что он знал ее близко, был посвящен в ее планы.

На некоторое время моя злость и потрясение отступают перед желанием все узнать.

– Ты был той ночью, когда она… – У меня осип голос.

Чарльз сглатывает.

– Она позвонила мне. У нее была сильная ломка. Что-то напомнило ей о твоем отце. Да, я приходил той ночью, когда она умерла.

Чарльз достает носовой платок из кармана и вытирает глаза. И я бы заплакала, но не могу. Я полностью опустошена.

– Я видел, какой она