Черное Сердце - Анна-Лу Уэзерли

«Обращался ли он за медицинской помощью?»

«О да, «говорит Ребекка, похоже, теперь она наслаждается разговором. «Они были обижены. Он стал чем-то вроде загадки для терапевта. Они провели ему всевозможные тесты, особенно когда у него начали выпадать зубы. Сказали, что это какой-то дефицит витаминов. Они много раз ставили ему неправильные диагнозы.» Она, кажется, довольна этим, как будто это было великим достижением. «Он принимал всевозможные лекарства. Ему нужно было, чтобы я заботилась о нем, когда он в конце концов действительно заболел. И я заботилась. Я ухаживал за ним. Накормил его, вымыл и одел, дал ему лекарство — и кое-что из моего собственного. В последние месяцы своей жизни он полностью зависел от меня.»

«Ты хотел, чтобы он страдал?»

Она ухмыляется, и это выражение, кажется, меняет все ее лицо. И я думаю о том, что сказал доктор Мэгнессон о множественных личностях, о том, как психопаты могут буквально на ваших глазах превращаться в кого-то неузнаваемого.

«Я никогда не хотел, чтобы страдания этого человека закончились. Мне было грустно, когда это произошло. Забавно, я помню, как врачи и медсестры в больнице проявляли ко мне сочувствие, когда я плакала над ним на смертном одре, как они обнимали меня и утешали. Но я не горевал о его смерти. Я плакала, потому что его страдания почти закончились.»

Я выдыхаю.

«Итак, в конце концов ты отомстил… Ты убил человека, который надругался над тобой, человека, который должен был защищать тебя. Многие люди, Ребекка, даже судья, могли бы каким-то образом понять твои действия, учитывая природу преступлений твоего отца против тебя.

Но зачем было убивать Найджела Бакстера и Карен Уокер? Тебе было недостаточно смерти твоего отца?»

Она снова смеется, этот маниакально-ужасный звук, и ее глаза закатываются на затылок, придавая ей безумный вид. «Ты сам сказал, Дэниел, что иногда нет причин».

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

Уже перевалило за полночь. Она пробыла в комнате для допросов почти два часа. Я чувствую, что сейчас близка к признанию, и могу только надеяться, что Вудс тоже это почувствует и не прекратит разбирательство. Мне просто нужно еще немного времени: единственное, чего мне не хватает. И все же я слышу слова доктора Мэгнессон, эхом отдающиеся в моем мозгу: «психопаты и серийные убийцы редко, если вообще когда-либо, признаются в своих преступлениях, потому что, по правде говоря, они не видят их таковыми».

«Где Джордж?» Я спрашиваю ее снова. «Ребенок, Ребекка, где он? Что ты с ним сделала? Сколько это было?» Я смотрю на свои часы, потом на нее.

Ее лицо имеет желтый оттенок. Возможно, это просто из-за света, но ее глаза кажутся запавшими, как будто она постарела на десять лет за два часа, ее зрачки стали маленькими, как булавочные уколы, а щеки и лоб покрыты маслянистым блеском пота. Ее руки защищающе скрещены на талии.

«Какое твое первое воспоминание детства, Дэниел?» Ее голос хриплый и неглубокий. Она устала. Усталость — это хорошо. Усталость обычно является прелюдией к признанию. Часто это битва желаний, процесс собеседования, процесс постепенного изматывания кого-то, пока он не выдохнется и не будет загнан в угол настолько, что единственный выход — выложить все начистоту. Но Ребекка Харпер — женщина, которая всю свою жизнь провела в углу, приученная к невыразимым пыткам. Но она знает, что игра окончена, что все кончено, или, по крайней мере, та часть, где она получает возможность убивать людей, закончена. Только она по-прежнему контролирует ситуацию, и она это знает. Возможно, за дверью ей предстоит долгий путь, но у нее по-прежнему в руках ключ к местонахождению и безопасности маленького мальчика; у нее по-прежнему преимущество.

«Подавившись конфетой в школе, «говорю я, «я чуть не умер».

Она выглядит заинтригованной.

«Мой двоюродный брат дал мне вареную конфету, одну из тех больших старомодных леденцов. Я положил ее в рот и каким-то образом проглотил целиком. Оно застряло у меня в пищеводе, и я начал задыхаться, кашлять и хрипеть, вы знаете, я не мог дышать, и я помню панику, которую я почувствовал — чистый ледяной ужас.»

«Что случилось? Ее глаза слегка блестят, она заинтересована в исходе.

«Сообразительный учитель несколько раз сильно хлопнул меня по спине, пока слова не вылетели у меня изо рта… Я никогда этого не забуду».

«Сколько тебе было лет?»

«Я не знаю, может быть, года четыре».

Она улыбается». Ты мог умереть, Дэниел. Смерть от обмана — я могла бы никогда не узнать тебя… Ее голос замолкает, как будто она внезапно потеряла ход мыслей.

«Думаю, мое время еще не пришло».

«Время… «говорит она. — Плохая новость в том, что оно летит».

«И какие же хорошие новости?» Я спрашиваю.

«Что ты пилот».

Прикосновение. Что ж, прямо сейчас я лечу, держась за ширинку — и без работающего парашюта. «Почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Бакстер был одурманен тобой, он платил тебе за секс, покупал подарки, он никогда не причинял тебе вреда и не оскорблял тебя, не так ли?» И Карен, она доверяла тебе, считала тебя другом, говорила, что ты ей как «дочь, которой у нее никогда не было». Так зачем убивать их, кого-либо из них?»

Она молчит, кажется, очень долго. «Найджел был грустным, жалким бесхребетным человеком, извращенцем, который предал свою жену, получал удовольствие от проституток и наблюдал, как другие люди трахают друг друга».

«Вряд ли это оправдывает его отравление и вскрытие запястий, не так ли? Предавать свою жену и предаваться извращениям с другими взрослыми по обоюдному согласию? В худшем случае это отвратительно, нелояльно».

«Киззи была жалкой негодяйкой, — говорит она, — обреченной на жизнь, полную страданий, как и я на самом деле. Независимо от того, как сильно она старалась, независимо от того, что она делала, чтобы попытаться улучшить себя или свое положение, она постоянно металась бы от одной катастрофы к другой.»

«Даже если бы это было так, это не дает тебе права играть в Бога, решать, кому жить, а кому умереть, Ребекка». Я стараюсь сохранять свой тон ровным, как можно более лишенным эмоций.

«Некоторым из нас суждена жизнь, полная боли, Дэниел», — с горечью