Черное Сердце - Анна-Лу Уэзерли

Я беспокоюсь, что она может быть права, что она чувствует это во мне, что она думает обо мне как о родственной душе в этом отношении, но я не показываю этого. И я начинаю беспокоиться, серьезно беспокоиться о ее самочувствии. Сейчас ее почти неконтролируемо трясет, она сильно потеет, а ее кожа сменила цвет с желтого на мертвенно-серый, и я предлагаю мне снова вызвать врача. Затем это поражает меня, как удар под дых. Она пошла в туалет в ресторане… она могла что-нибудь взять.

«О Господи, Господи, Ребекка», — повторяю я эти слова снова и снова, бросаясь к ней и хватая за плечи. «Что ты взяла? Что ты сделала?»

Ее начинает рвать, как по команде, яростно выплескивая содержимое своего желудка на стол и на фотографии, ее рвет и сотрясает в спазмах, пока ее хрупкое тело отчаянно пытается избавиться от того токсичного вещества, которое она в него влила. Она пытается встать, но я опускаюсь на колени и удерживаю ее на стуле, говорю ей не двигаться, объясняю, что помощь уже в пути. Она чувствует себя безвольной в моих объятиях, слюна оставляет длинный тонкий след из уголка ее рта, а голова на шее покачивается, как будто ее можно сбить легким толчком. Я чувствую прилив ужаса, когда нажимаю тревожную кнопку, немедленно оповещая двух полицейских снаружи. Я кричу им, чтобы они вызвали скорую помощь. Я кричу на них так, словно они меня не слышат, шок на их лицах держится на наносекунду дольше, чем я могу себе позволить.

«Поторопись», — кричу я. Я чувствую, как она приходит в сознание в моих объятиях и теряет его, поэтому я поднимаю ее, сажаю к себе на колени и говорю, чтобы она оставалась со мной.

«Мое первое воспоминание…» она пытается заговорить, поэтому я подношу пластиковый стаканчик с водой к ее губам и говорю ей выпить, мое сердце бешено колотится о ребра, руки трясутся почти так же сильно, как у нее. Оно выплескивается на ее платье, оставляя темные пятна.

Дэвис врывается в комнату для допросов, она сжимает лист бумаги и собирается мне что-то сказать, слова с трудом срываются с ее губ. Я ожидаю, что Вудс последует за мной, но он не делает этого. Маска ужаса застывает на ее лице, когда она смотрит на эту сцену.

«Господи Иисусе, босс. Что, черт возьми, случилось…? Послушай, у меня кое — что есть», — она поднимает листок бумаги, как трофей.

«Не сейчас, Дэвис! — мой голос звучит громче, чем я ожидала, больше похоже на крик. — Я думаю, она проглотила яд.… Ей нужна помощь — нам нужна помощь, немедленно!

И я знаю, что она думает о том же, о чем и я, что если Ребекка Дэвис умрет, то умрет и малыш Джордж — и моя карьера с ними обоими.

«Ребекка, «говорю я, беря ее за подбородок большим и указательным пальцами, «что ты приняла? Скажи мне… что ты проглотила?

«… Мамочка», — говорит она, ее глаза полузакрыты, до меня доносится запах рвоты, и я проглатываю желчь, которая поднимается по моему пищеводу. «Прочти мне историю еще раз… историю о трех медведях, ту, где Златовласка врывается в коттедж и ест их кашу… Это моя любимая… в последний раз, мамочка, прочти мне это в последний раз…»

И в этот момент все это приобретает какой-то смысл, она вспоминает, как в детстве мать читала ей сказку на ночь, прежде чем ее жизнь превратилась в кошмар наяву. Это единственное счастливое воспоминание, которое у нее есть.

Дэвис секунду колеблется, и я не уверен почему. Она протягивает мне записку и пытается сказать: «Убирайся!» Я рявкаю на нее, вызывая вспышку ужаса на ее лице. «Ради всего святого, поторопись». И она поворачивается и убегает.

Органы Ребекки отказывают. Я думаю, она проглотила мышьяк. Я в ярости на Дэвиса за то, что он вмешался, вероятно, по просьбе Вудса. Черт возьми, я в ярости окончательно. Я беру записку. Лучше бы это было чертовски важно, это все, о чем я могу думать, у нас на руках потенциально умирающий подозреваемый, и… Я открываю записку и читаю беспорядочные каракули Дэвиса.

«Малыш Джордж найден живым и невредимым. Он в больнице Святого Томаса, его осматривают, но, похоже, с ним все будет в порядке. Сейчас с ним его мать».

Я перечитываю это. Я не могу быть уверена, но мне кажется, что я плачу, потому что мое лицо становится влажным от облегчения, может быть, это из-за воды. «Ребекка… Ребекка…» Я трясу ее, как тряпичную куклу, и ее снова рвет, яростно, непроизвольно, она выплевывает свои внутренности на себя и мне на колени, ее трудно удержать, она как ртуть в моих пальцах, ее тело почти прогибается под собой, выскальзывает из моих рук. Я собираюсь сказать ей, что у нас есть новости о том, что Джордж найден, что игра окончена и он в безопасности, но я останавливаю себя. Она пытается заговорить, сказать мне что-то, и я думаю, что знаю что.

«Ребенок»… Джордж, «голос Ребекки едва слышен, хриплый и натужный, как у старухи-астматички, — адрес у меня в сумочке, Кингз-Холл-роуд, Бекенхэм. Вот где ты его найдешь.»

Я киваю и тянусь за ним, сминая записку в кулаке и позволяя ей упасть на пол.

«Спасибо тебе», — говорю я ей, — «спасибо тебе».

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

К тому времени, как приехала скорая помощь, Ребекки уже не было. Они сделали все возможное, чтобы привести ее в чувство, но я знал, что было слишком поздно. Доза была «достаточно смертельной, чтобы убить лошадь», сказала мне Вик Лейтон после вскрытия. Она не оставила места для ошибки. Она умерла у меня на руках в приемном покое, мучительной, недостойной смертью, покрытая собственной рвотой, вопя от спазматической боли, когда мышьяк постепенно атаковал ее изнутри, уничтожая ее внутренние органы, отключая их один за другим. «Не умирай, «прошептал я ей на ухо, — не смей, черт возьми, умирать». Я знал, что ее смерть будет воспринята как легкий выход, что таким образом она не заплатит за свои преступления и не будет правосудия для Найджела Бакстера и Карен Уокер, для их семей и любимых. Ее самоубийство будет рассматриваться как трусливый поступок, расчетливый, эгоистичный способ избежать правосудия, но, по правде говоря, я не думаю, что это было так на самом деле. Это был способ сбежать от нее самой. Потому что печальная правда