Строгий режим - Виталий Демочка

— Э-э, Вано, на строгом режиме так не стоят.

Вано рассмеялся в ответ и сразу растянулся на шконке. Он понял, что это была шутка, но судьбу решил не искушать.

* * *

Шаповалов старался не смотреть на Ольгу. Лишь один раз взглянув на неё, когда она с вещами выходила на продол, он сразу вспомнил слова Плетнёва и отвернулся от неё. Он никак не ожидал, что найдёт ТАКОЕ подтверждение тем словам, в которые очень не хотелось верить. У него сразу наступило состояние такой апатии, что даже хотелось уйти с работы, на которую в последнее время всегда спешил. Но одновременно с этим в душе была такая боль, как будто в нём действительно что-то умерло. И он уже думал, что это «что-то» — это его чувства к Ольге, к той Ольге, которую он знал раньше. И когда ДПНСИ назвал её фамилию и сказал, в какую камеру её переселяет и сделал памятку на её деле, Шаполовав даже не поднял головы.

Двери находящихся на этом этаже камер один семь и один шесть были открыты, и названных в эти камеры сразу же препровождали туда, остальных спускали на первый этаж. Боковым зрением Шаповалов видел как Ольга, взяв в обе руки свои вещи, направилась в последнюю на продоле шестнадцатую угловую камеру. Он заметил, что у него не возникло никакого желания помочь ей донести тяжёлые вещи. Хоть этого он в любом случае не стал бы делать, но сам факт отсутствия этого порыва он воспринял как утрату чувств и жалости к этой девушке, которую представлял совсем иной. Спокойно он отнёсся и к тому, что она попала как раз в ту единственную женскую камеру, тюремная почтовая дорога в которую проходила не через восьмёрку, где сидел подконтрольный ему человек. И хотя во власти опера было посоветовать ДПНСИ закинуть её в любую другую камеру, делать этого он не стал. И он даже не думал о том, чтобы перевести её потом самому. Пропало даже желание общаться с ней, не говоря уже о большем.

— Что такое? — грубо спросил ДПНСИ вышедшую на продол Ольгу.

— У меня телевизор там остался, — нерешительно произнесла она.

— Иди забирай, — грубо бросил ей ДПНСИ и, равнодушно отвернувшись от неё, продолжил своё дело, взяв из стопки очередную папку. — Котлова! Тоже в шестнадцатую!

Услышав про телевизор, Шаповалов вдруг поднял взгляд на идущую обратно в восемнадцатую Ольгу. Впервые он почувствовал, что уже жалеет о своём подарке. А когда увидел, что Ольга даже не взяла его телевизор, вышла из камеры с большим по размеру телевизором и направилась в шестнадцатую, у него возникло даже какое-то отвращение к ней. И сейчас он больше жалел не о её утрате в его душе, а о потраченных из своей скромной зарплаты деньгах на этот телевизор, который ещё и уложила в свою сумку кто-то из других арестанток.

Когда разброс закончился, Шаповалов почувствовал непреодолимое желание уйти домой и выпить изрядную дозу спиртного. Но Дунаев напомнил ему о выполнении своих прямых обязанностей.

— Ты бери Короткова, а я Котова, — сказал он ему. — Крути его как хочешь, но лучше не бей, он и так должен всё рассказать. Кто. Что. Зачем и так далее. Я уверен, это Ферцев всё замутил, просто этого придурка крутить бесполезно. Ну, давай, — хлопнул он Шаповалова по плечу, — после Короткова тяни Исаева.

Они оба направились к прогулочным дворикам, бросив последний взгляд на обыскивающую хату группу, которая уже нашла те штыри, которыми малолетки проковыряли такую дыру.

* * *

На новом корпусе доносящийся со старух шум слышали только на этаже Соломы, куда непосредственно выходил соединяющий корпуса пролёт. По тому, как резко исчез с продола Дунаев с так и не дошедшей до него проверочной делегацией, Солома понял случилось что-то серьёзное и скоро это дело коснётся его. Когда он подзывал дежурного, тот ничего не мог ответить, поскольку сам ничего не знал. Он не покидал этажа и только смотрел в сторону старого корпуса через соединительный пролёт, и видел только, как выводили на продол людей с шумящих камер и ставили вдоль стены. Поперечный продол, где проходило основное действие, он не видел и ничего не мог сказать Соломе по этому поводу. Но уже само то, что едва начавшийся бунт менты сумели подавить в самом начале без вызова ОМОНа или спецназа, говорило, что там произошло что-то непредвиденное. Если бы бунт готовился, на ушах бы стояла вся тюрьма и её бы уже окружили войска. Но так как ещё неясно было, что там произошло и не грозит ли это действительно настоящим бунтом или голодовкой, Солома всё равно нервничал, потому что в любом случае у него будет огромная головная боль. И ещё неизвестно, закончится ли всё благополучно или ему самому ещё и придётся вести людей или выдвигать какие-то требования.

Наконец корпусные пришли заканчивать проверку и сразу открыли дверь его камеры. Оказывается, до него не дошли буквально метра, когда донёсся шум и они убежали на старуху. Но Дунаева с ними не было, и Солома сразу спросил у заступающего корпусного, который даже ещё не до конца отдышался, считая их.

— Чё там случилось, командир?

— Малолетки стену разломали в один девять.

— Бежали?

— Да нет, — ответил корпусной и улыбнулся. — Девок залезли потрахать. Скоро, наверное, придётся тебе пообщаться с ними, а то щас начнут жалобы строчить. Сами же должны были понимать, что их за это по головке не погладят.

Солома сразу опустил голову и прикрыл глаза рукой. Ему было всё равно, что там побили малолеток, которых даже в карцер нельзя было сажать, не то что бить. Тем более что досталось им действительно, оказывается, за дело. На самом деле, ему стало даже плохо от того, что с один девять малолетки могли пробить кабуру только в один восемь.

— Вот дают, пиздюки! — восторженно воскликнул Паха, когда дверь закрылась.

— Ну ни х…я себе, малолетки, бля! — оживились остальные, и все принялись живо обсуждать эту новость.

Один лишь Солома не раскрывал от восхищения глаза, как остальные, и не улыбался. Он один угрюмо молчал. Сама мысль о том, что Ольга даже просто находилась там, сдавливала ему лёгкие и ему было больно дышать. А подумав, что она могла ещё и заниматься с кем-то сексом, он даже зашатался и сел на шконку, чтобы не упасть. Голова немного кружилась.

— Ты чё, Сань, — спросил Паха, заметив его состояние.

Солома ничего не мог сказать, только отрицательно покачал головой.

— Из-за пацанят, что ли? — пытался ободрить его Паха. — Да брось ты, этих хоть бей да забейся, для них это только приключение. Потом ещё хвастаться этим будут. Молодые. Это тем, кто здоровье по лагерям оставил, это чувствительно, а этим…

Солома с трудом понимал, о чём говорит Паха. В голове крутилось только одно: «Не трахалась ли ни с кем Ольга?» У него самого даже мыслей не было похотливых начёт неё, чему он и сам даже удивлялся. К ней тянулась его душа. А свои интимные потребности он удовлетворял как обычно, вручную. Причём представлял при этом даже не Ольгу. Она казалась ему таким хрупким и нежным существом, что максимум, что мог позволить он пока себе в своих мыслях, это обнять её, легонько поцеловать и потихоньку прижать к себе.