Строгий режим - Виталий Демочка

Шаповалов посмотрел внимательно на Игорька, потом вдруг развернул фотографию Ольги, которую держал перед его глазами, картинкой к себе и, как-то странно взглянув не неё, бросил небрежно в ящик стола. Он вдруг как-то сразу успокоился и на него опять нашло состояние апатии. И совсем не потому, что допрашивать Ферцева по этому поводу было бесполезно. Просто он вдруг представил, как Ольга трахается с этим малолетним выродком и ему стало противно. Даже попытался сразу выбросить её из головы, чтобы не причинять себе боль. Остались лишь неприятные воспоминания об утраченном времени и телевизоре. Он понял, что на него нашло задать малолетке эти вопросы только чтобы в третий раз убедиться в правдивости малька Соломы и слов Плетня. Ему сразу стало немного легче и он поднял на Игорька всё ещё отрешённый, но уже спокойный взгляд.

— Ладно, дальше рассказывай, — произнёс он без злости.

— Что дальше? — действительно не понял Игорек.

— Как что? Кто замутил? Кто ковырял? Всё рассказывай, — Шаповалов говорил уже как-то буднично-монотонно, но всё ещё боявшийся его малолетка выложил ему всё что знал и даже чего не знал, как про Ферцева.

* * *

Солома читал полученную по срочной маляву со старого корпуса от Дрона, который был там ответственным за один аппендицит. Дрон писал, что мусора беспредельничают и лупят на продоле малолеток, что и ему самому и ещё парням, которые пытались стучать в двери и вступиться за малолеток, тоже досталось. Так же предлагал поднять бунт для привлечения проверяющей комиссии или хотя бы объявить голодовку, чтобы приехали из управления и наказали беспредельных ментов. Но у Соломы голова сейчас болела совсем по другому поводу, и он прочитал этот малёк вполглаза.

— На, чиркани ответ Дрону, — сунул он маляву Пахе и опять заходил по камере, с дрожью от нетерпения ожидая ответа Косы.

Прочитав малявку Паха усмехнулся и спросил:

— Ну и чё ему ответить?

— А ты сам как считаешь? — нервно спросил Солома. — Напиши, что пиздюки безмозглые сами накуролесили, вот и огреблись.

— Дрон, походу, не знает ещё просто? — высказал предположение Паха и, после утвердительного кивка Соломы, сел писать ответ.

Звонко щёлкнула засовами и открылась дверь, на пороге стоял корпусной.

— Пойдём, Соломин, — по-простецки сказал он.

Поняв, что это к куму, Солома надел прогулочные тапочки и вышел на продол. По пути к кабинету Дунаева он спросил:

— Малолеток сильно били? А то народ волнуется уже.

— Да не, какой там сильно, — весело парировал корпусной. — Кто же их сильно бить-то будет. Так, по-отечески. Синяков почти нет, наверное…

Дунаев перебирал на столе бумаги, исписанные корявым почерком допрашиваемых недавно малолеток. Он даже встал, чтобы поприветствовать Солому и предложил чаю, прекрасно зная, что тот откажется.

— Ты уже знаешь, да, что случилось? — спросил Дунаев, когда они сели.

Солома просто кивнул в ответ, уже зная, что сейчас скажет кум.

— Надо поговорить с ними, Саня, — серьёзно произнёс Дунаев. — А то начнут щас жалобы строчить да заявления. Косяк же сами запороли, как ты знаешь. Да и сознались сами уже во всём, — кум кивнул на бумаги на столе.

— Их раскидали уже? — спросил Солома взбодрившись. Ему вдруг пришла в голову мысль, что как раз не Коса, а малолетки ему скорее скажут правду, имел ли кто-нибудь из них Ольгу или нет.

— Нет пока, они в прогулочном дворике. Там пока дыру заделывают в их камере. Ну что, зайди к ним, пока они все вместе?

— Зайду, зайду, — быстро проговорил Солома и, вспомнив, зачем нужен был ему кум, сказал, воспользовавшись моментом: — Только не один зайду. Мне ещё человек нужен, Немец, в восемь шесть который.

— Зачем он тебе там нужен? — удивился Дунаев.

— Не только там, он везде мне нужен, Степаныч. Надо его к делу постепенно приобщать, так что в мою хату его переводи. Мне-то скоро на суд уже, так что покину я вас…

— Ну переведу потом. Щас-то и сам можешь зайти, — попробовал возразить Дунаев. Но Солома прекрасно понимал выгодность для себя этого момента и уверенно ответил:

— Не-ет, Степаныч, лучшего момента, чем сейчас, не будет, чтобы будущему смотрящему попрактиковаться в общении. Так что давай сейчас его, и в мою хату сразу. Буду дальше его натаскивать, а то там уже народ по тюрьме на ушах стоит после вашей воспитательной работы.

— Да они же…

— Да знаю я, Степаныч, — перебил начавшего было оправдываться кума Солома. — Всё знаю. Но мне нужен Немец. Чтоб я мог быть спокойным, что тюрьму оставлю на уже опытного человека. Как говорится, с практикой.

— Ну хорошо, — нехотя согласился Дунаев и, немного подумав, решил за это выжать хотя бы максимум из Соломы. — Только смотри там, Саня, надо чтоб они родителям своим тоже не жаловались. Документы-то у нас есть на всякий случай, припугнём их, если что, что раскрутим за попытку побега и так далее. Но на хер эта головная боль, лучше, чтобы они не знали и шум там не поднимали.

— Да всё нормально будет, Степаныч, — убедительно уверил его Солома. — Давай Немца, щас всё уладим. Только чтоб сверху там, над двориками, никого не было.

— Пошли, — согласно кивнул Дунаев и встал.

* * *

Информация о том, что произошло на старом корпусе, быстро облетела всю тюрьму и во всех камерах живо обсуждали эту новость. В камере семь ноль, где сидел Валёк, тоже говорили об этом не унимаясь до самого обеда.

— Не, ну я не могу, — всё никак не мог успокоиться Валёк, — во дают, малые. Вот подфартило пацанам, а? Пиз…е-ец…

— А с какой хаты были малолетки? — спросил один из сокамерников по имени Стае, тоже очень завидовавший малолеткам.

— Да с один девять же походу, там же у баб аппендицит отдельный, только у один девять с ними стена общая, — с видом знатока говорил Валёк. В хате были все первохо-ды, но он уже успел побывать в карцере на старом корпусе и немного ориентировался в тюрьме.

— А больше ни у кого нет, что ли? — спросил Стае. — На нашем же корпусе тоже бабы есть на больничке. Кто там у них по бокам сидит?

— Да хер его знает, — пожал плечами Валёк. Тёлки в сто седьмой, значит по бокам сто шестая, сто восьмая. И снизу ещё кто-то, сверху прогулочные дворики. А кто сидит в этих хатах, хер его знает.

— Чё у нас никто не общается с ними ни с кем? — спросил Стае, оглядывая всех в камере. И после того, как все отрицательно покачали головами, произнёс возбуждённо: — Бля, я б там сидел, уже бы давно к тёлкам пробился бы.

— Ага, — весело подхватил ещё один сокамерник по прозвищу Лис. — И поймал бы сифак или ещё какую-нибудь ху…ню, там же больные только…

— Семь ноль! — послышался крик с улицы.

Стае запрыгнул на окно и крикнул негромко.