Долина - Бернар Миньер

Он знал, что это поражение. И Леа скажет, что он безвольный слабак. Да он и сам это скажет. Как говорил уже много раз…

А еще говнюк…

Он открыл крышку бардачка. Внутри лежала пачка сигарет. Неоткрытая пачка. Еще в целлофановой упаковке. И рядом зажигалка… Он дрожащей рукой потянулся к пачке, разорвал упаковку, постучал по ней и вытащил сигарету двумя пальцами.

Мимо него проехала патрульная машина, он увидел ее фары в зеркало заднего вида.

Когда он вдохнул дым, то подумал, что нет в мире ничего лучше поражения: ничего слаще, ничего ужаснее, ничего человечнее.

Язык Изабель Торрес во рту Ирен отдавал хмелем. К запаху хмеля примешивался слабый запах ментоловой жвачки. Их языки сплетались и обвивали друг друга уже секунд десять в полумраке автомобиля. Мэр расстегнула джинсы Ирен, скользнула ей в трусики, и Ирен почувствовала, как жаркая волна затопила живот.

Вокруг раскинулся темный лес, словно охраняя их любовную игру. Когда палец Изабель проник в нее, Ирен застонала и прижалась к ней. Тяжело дыша, она закрыла глаза и почувствовала, как напряглись и затрепетали мышцы бедер. Тело покрылось влагой. Ничего больше не существовало, кроме этих ощущений во рту и между ног.

Игравшая в салоне музыка умолкла, и сразу зазвучал новый голос – хрипловатый и какой-то бесполый и бесплотный: можно было поклясться, что он принадлежит женщине. Пел Грег Гонзалес, солист группы «Cigarettes After Sex»: «Ничто не сможет больше ранить тебя, малышка». Любимая песня Жужки.

Ирен напряглась и сжала запястье Изабель.

– Нет, – сказала она.

– ?

– Нет, прости, но я не могу.

– Что?

– Я не могу.

Изабель пристально на нее взглянула и убрала руку. Она увидела, как потемнели глаза Ирен, и на веках блеснули слезы.

– Ты можешь хотя бы сказать почему?

Ирен помедлила.

– Это из-за песни… она напомнила мне об одном человеке, который сейчас очень болен… И которого я люблю. Прости.

Изабель Торрес с минуту помолчала.

– Ладно, – произнесла она наконец, медленно покачав головой. – Ладно. Я понимаю. Я отвезу тебя.

И она провела рукой по светлым волосам Ирен.

Ирен вытерла слезы, текущие по щекам. Она не заметила, как помрачнел взгляд мэра, когда та маневрировала на дороге, чтобы развернуть машину и уехать с поляны.

Габриэла разглядывала себя в зеркале. На ее лице не было никаких следов ссоры, не то что на физиономии этого легавого. Но она знала, что пожалуйся она, поверят ей, а не ему. Он мужик: предатель и агрессор. Что бы он ни сделал. Или не сделал.

Еще через секунду она пыталась разбить себе голову о зеркало, а потом позвонить жандармам. Ей надо было хоть что-то сделать… Он не мог вот так скрыться.

На глаза навернулись слезы. Слезы бешенства и разочарования. Ее макияж потек. Она взяла салфетку и принялась яростно тереть лицо.

За ее спиной из тени выступил чей-то силуэт. Габриэла краем глаза заметила его отражение в зеркале, но не обернулась, а продолжила снимать макияж как ни в чем не бывало.

Сзади прозвучал голос:

– И за это он тоже заплатит, не переживай… И за это, и за все остальное.