Эскапада - Уолтер Саттертуэйт

Мейплуайт, Девон

19 августа

Дорогая Евангелина!

Камней стало еще больше. Даже слишком. И все как один огромные.

И при этом никакого тебе мягкого спуска с холма. Они все разом обрушились с небес на землю именно в том самом месте, где я стояла, глядя на мир широко открытыми глазами и с самыми добрыми побуждениями. А теперь я лежу здесь, раздавленная этой кучей камней.

Самый большой из них — господин Бомон.

Смешная картина, не находишь? Я лежу, раздавленная, под господином Бомоном?

Если мне и случится когда-нибудь оказаться в подобном положении — за образной гранью целомудрия, — я буду далеко не единственной женщиной в Мейплуайте, кому выпадет, скажем так, это наслаждение.

Похоже, я ошибалась насчет господина Бомона. Причем во многом.

Если помнишь, прошлой ночью я собиралась прокрасться через темные безмолвные коридоры Мейплуайта в надежде кое-что узнать…

И я узнала. Ева, ты просто не поверишь…

Помнишь первого призрака, о котором я обещала тебе написать подробно, но так и не собралась? Выяснилось, что тот призрак вовсе не призрак. Это отец лорда Перли, граф Эксминстерский.

Я ни капельки не придумываю. Судя по всему, когда на него находила блажь, он надевал парик, наклеивал бороду и принимался шататься по комнатам удивленных платных компаньонок, хихикая, неся похабщину и размахивая органом, который госпожа Эпплуайт однажды назвала «детинородным членом». («Каким членом?» — помнится, спросила ты у нее; ты была такой бессердечной, Ева.)

Сегодня вся эта сцена кажется мне скорее жалкой, чем пугающей. Честно, мне даже жаль старика. Как это печально, выставлять напоказ свои желания и средство для их удовлетворения перед незнакомыми людьми. Как, наверное, горько чувствовать такую потребность.

Однако моя сегодняшняя самоуверенность в некоторой степени объясняется недавней кончиной графа. Ему, бедняге, уже никогда не доведется потрясать своим достоинством (кстати, довольно внушительным) ни передо мной, ни перед кем-то еще.

Но вернемся к не менее поразительному господину Бомону. Вчера ночью, где-то около часу, я запечатала письмо к тебе, выключила свет, тихонько открыла дверь спальни и выглянула в коридор. Посмотрев налево, я ничего не увидела. А когда взглянула направо, то заметила Сесилию Фицуильям в прозрачном шелковом халате: она проскользнула в темную комнату господина Бомона с такой легкостью и уверенностью, с какой присыпанная тальком нога входит в разношенную туфлю.

Я уже знала о них, разумеется, об их романе. И все же я была поражена бесстыдством этой женщины (и, признаюсь, охвачена сильной завистью), которая бродила полуголая по коридорам, где любой мог ее увидеть, даже жалкая, презренная платная компаньонка.

Я подождала. И все прислушивалась к тишине, чтобы удостовериться, что мне ничего не угрожает. В этой тишине я открыла дверь, тихо закрыла ее за собой и опрометью кинулась по коридору к почтовому ящику. Я опустила туда письмо тебе и затем побежала по лестнице, другому коридору и вверх еще по нескольким лестницам к комнате графа и там, под кроватью, нашла парик с накладной бородой.

Почему в комнате графа?

К чему все эти вопросы?

Просто я оказалась в какой-то миг под кроватью, иначе ни за что не нашла бы бороду и парик.

Ох, это такая длинная история, Ева, и когда-нибудь я все тебе подробно расскажу, но сейчас мне хочется поскорее перейти к ножу и господину Бомону.

Нож оказался серебряным кинжалом, старинным и довольно красивым, он торчал из моей постели, когда я вернулась к себе в комнату. Я соорудила Сильвию — ты помнишь спящую Сильвию, которую мы сооружали из подушек и валиков, прежде чем вылезти из окошка и улизнуть от госпожи Эпплуайт? Так вот, я соорудила Сильвию перед тем, как отправиться в комнату графа, и ее кто-то проколол.