Последний пассажир - Уилл Дин

– Я что-то слышал. – Смит вытирает губы рукавом. – Каз, внутри кто-то есть.

– Да. – Было темно, но я тоже это почувствовала.

Молчим.

У меня внутри все сжимается.

Я снова подхожу к двери, воздух вокруг по-прежнему тяжелый и кислый. Закрываю лицо рукавом, и Смит делает то же самое.

Мы отпираем дверь и распахиваем ее.

Задыхаясь и кашляя, заходим внутрь. Два шага. Пошатываясь, продвигаемся вперед. Помещение огромное, как ночной клуб, и в нем царит почти кромешная тьма. Запах невообразимый: худшее, с чем я когда-либо сталкивалась в жизни. Ковер под ногами кажется липким. Освещение приглушенное, а из аудиосистемы все еще доносятся звуки разговоров. Беседы, смех и нежный вальс на заднем плане.

Смит хмыкает. Он не отнимает рукава ото рта, и я тоже. Мне кажется, я сейчас упаду в обморок от вони.

Смит неловко указывает куда-то.

Делаю еще шаг, и пол становится клейким, как будто я иду по только что выброшенной жвачке.

Что-то пробегает по ноге, и я с трудом сдерживаю крик.

На долю секунды свет включается на полную мощность.

Вспышка.

Смит вопит.

Перед нами открылось адское зрелище.

В центре бального зала, на паркетном танцполе, лежит груда тел. Куча раздутых пассажиров, чьи руки и ноги раскинуты под немыслимыми углами. Невообразимое зрелище какого-то далекого геноцида. Уронив руку вдоль тела, я падаю на колени, хватая ртом воздух. Грызуны здесь. Они в исступлении.

Отшатываюсь назад. Дыхание прерывается, в голове туман. Этого не может быть. Это не реально.

Они пролежали здесь всю неделю?!

Сотни людей. Из кучи сочится жидкость. Грызуны визжат в темноте, и собаки уже здесь. Животные нашли вход, они всегда так делают. Отступаю назад, и тут аварийное освещение выключается и мы остаемся в полной темноте.

Глава 118

Спотыкаясь, возвращаемся в атриум.

У меня трясутся руки. Мне удается удержать висячий замок и запереть дверь, а затем я бегу к дальней стене, хватая ртом воздух.

Смит поднимает ботинок и смотрит на то, что прилипло к подошве.

– Их там не было, там никого не было, этого не произошло, я ничего не видел, ничего не изменилось, танцевальный зал был пуст. Я ничего не видел, – бормочет он.

Он снимает второй ботинок, а затем – и рубашку, дергая так, что пуговицы отлетают на пол.

Я восстанавливаю дыхание, но чувствую слабость.

– Подождите.

Смит просто продолжает повторять одну и ту же мантру.

– Я туда не заходил. Там не на что было смотреть. Там ничего не было. В танцевальном зале ничего не было. – Он сплевывает на пол. – Там не было людей. Никого.

– Смит, пожалуйста.

Он стягивает брюки и носки и стоит в одном нижнем белье, дрожа и бормоча что-то себе под нос.

– Нам нужно убираться отсюда, – произношу я.

Смит медленно поднимает взгляд, смотрит мне в глаза и беззвучно произносит одними губами:

– Нам некуда идти.

Я подхожу к нему, и он отступает назад.

– Это я. Это всего лишь я.

Смит смотрит на меня так, как робкий пес мог бы смотреть на мучителя, который его бьет.

– Сколько человек? – спрашиваю его. – Послушайте меня. Как думаете, сколько их там?

Он качает головой.

Я не могу связно мыслить. Теряю душевное равновесие.

– Серьезно. Сколько их?

Смит собирается что-то ответить, но вместо этого начинает задыхаться. Он булькает. Всхлипывает.

– Там все.

Глава 119

Похожие на сепию воспоминания, каждое из которых – отрезок времени, миллисекунда. Они сливаются воедино и накладываются друг на друга. Момент, когда забрали мою дочь. Я так и не дала ей имени, потому что мне сказали, это все усложнит. Как будто могло быть еще тяжелее. То, как опустела комната после. Выражение маминого лица, когда в нашу гостиную вошла полиция. Пустые церковные скамьи на похоронах три недели спустя. То, как мы нашли Джемму без сознания.

– Там не могут быть все, – бормочу я.

– Их там тысяча. – Смит вытирает лицо обнаженной рукой, и его голос становится громче: – Это все.

Я смотрю в зеркало на стене и спрашиваю:

– Вы все видели? Вы должны помочь нам. Вы должны прийти.

– Они все это время наблюдали за нами. Может, они знают, что произойдет дальше, а может, и нет. Мы не покинем этот корабль, Каз. С чего бы им отпускать нас сейчас? Они пожертвовали как экипажем, так и пассажирами.

Нет.

Мне нужно поговорить с мамой в последний раз. Пусть она узнает меня.

– Самая изысканная красная комната в истории, – говорит Смит. – Они предупредили нас. Мишель подробно рассказала, что это такое. Она объяснила это ясно, прямо в лицо, и мы решили не заглядывать в эту темноту.

Оттаскиваю Смита от дверей, заставляя выйти на кормовую палубу подышать свежим воздухом.

– Не могу избавиться от этого запаха ни в носу, ни в горле, – жалуется Смит, сплевывая. – Никак не могу избавиться.

Как только мы оказываемся снаружи, меня тошнит. Словно мои ноздри покрыты пленкой, словно у меня во рту инфекция.

– Я видела портье, – сообщаю между приступами рвоты. – Он все еще в униформе. Очень высокий мужчина. Абсолютно лысый. У него родимое пятно под глазом. Он лежал под какой-то женщиной, повернутый лицом ко мне, и я увидела его опухшее лицо. Узнала того, с кем говорила неделю назад.

Смит запрокидывает голову и издает крик, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Он стоит, худой, с обнаженной грудью, дрожа от резкого атлантического воздуха.

– Мой друг, – с трудом произносит он. – Мой друг там, в зале.

– Вы его видели?

– Почувствовал его присутствие. Я знаю, он там. Как они могли их бросить? Так не поступают даже с животным. Они заслуживают захоронения в море или кремации. Даже на войне хоронят врагов. Нельзя просто оставить людей в помещении.

Я опускаюсь на пол и раскачиваюсь взад-вперед на пятках.

– Пит тоже там.

Смит ничего не говорит.

– Мой Пит. – Я хочу заплакать, но не могу.

– Дыши ровно.

– Не могу, – отвечаю я, раскачиваясь, и это правда, я не могу вдохнуть полной грудью. Я хриплю, и мое тело отключается. Раскачиваюсь и борюсь за воздух. Крепко обхватываю себя руками и задыхаюсь, как будто подавилась куриной косточкой.

Смит садится рядом со мной.

– Дыши, Кэролайн. Дыши. Просто успокойся.

– Я видела сумки. Видела телефон на полу, а в чехле была фотография маленького мальчика. Видела, что у мужчины развязался галстук на шее.

– Это конец.

Представляю Джемму. Она больше не умоляет меня выжить. Не говорит, что я нужна маме или что она любит меня.