Угол падения - Наталья Андреева

— Ага, пусть роют снежные пещеры.

— Им полезно. — Леонидов распахнул дверь. — Девочки! Идите-ка подышите воздухом, а заодно и оцените спасательные работы. Вблизи уже должен быть слышен шум моторов.

— Выпроваживаете? Думаете, мы будем вас подслушивать? Ну и ладно. — Слегка надувшись, женщины стали собираться. Саша крикнула Сережку, надела на него пуховик и сапоги, плотно обернула шарфом шею.

Когда компания удалилась, Леонидов полез в тумбочку, где с вечера предусмотрительно запрятал бутылку хорошего вина.

— Смотри: мускат! Сахару, зараза, тридцать пять процентов. Сироп, елки! Похмелимся?

— А пить из чего? Стаканы-то в холле. Сходить?

— Ни-ни! Не стоит оказывать дурное влияние на общественность. Сейчас крышку от мыльницы принесу, да подай ту пластмассовую штуку от лака для волос.

— Колпачок, что ли?

— Его, родимый.

— Воняет же.

— Ничего, пойдет под мускат. Я эту штуку сейчас с мылом помою.

— Тогда ты из него сам и пей.

— Ладно, как гость, можешь пользоваться привилегией в выборе посуды. Будешь потом мыльные пузыри ртом пускать.

— Классное занятие! С детства обожаю.

Они разлили мускат в мыльницу и колпачок от лака для волос. В тумбочке нашлась пара мандаринов.

Потом глотнули из импровизированных стаканов. Барышев скривился и закашлялся:

— Ш-ш-ш…

— Ш — што?

— Ну ты злодей, Леонидов!

— Я тебя предупреждал. Между прочим., мне тоже невкусно. Знаешь, какую гадость бабы себе на голову льют?

— Иди ты, отравитель.

— Ладно, будем считать, что водные процедуры закончены. Вернемся к нашему хладному телу. Передо мной список присутствующих в этой экспедиции граждан. Итого тридцать человек. Минус пятеро детей — остается двадцать пять. Себя с Сашей я тоже исключаю, если только я не лунатик и не осуществляю под воздействием сна свои заветные мечты, но поскольку это маловероятно, получается еще минус два. Теперь о вас, Барышевы: во-первых, я тебе доверяю. Во-вторых, вы спали в угловой комнате и рано ушли. Так что получается еще минус два.

— Ну, спасибо, благодетель ты наш.

— Не за что, цветы можно прямо в номер. Итого получается: двадцать три минус два равно двадцати одному.

— В первом классе ты, Леонидов, наверняка на пять учился?

— Только в первом… Серебрякову тоже в общем-то можно исключить.

— И самого убитого, надеюсь, тоже.

— Да, елки, даже забыл, для чего вся эта арифметика. Остается девятнадцать душ, у шестерых из которых уже обрисовался веский мотив. Нора тоже под большим вопросом.

— Ей-то какой навар?

— Пока определенно сказать не могу, но что-то там есть, видел вчера, как они с Пашей по разным углам сидели. Кстати, как только все эти сугробы разгребут, надо будет добраться до главного корпуса и просмотреть кассету с записью вечера.

— А где кассета?

— У меня в кармане. Сейчас уберу в тумбочку вместе с бутылкой, надо прятать от грабителей такие ценные вещи. Итого: шесть человек имеют видимый мотив, остальные скрытый. В таких делах, как правило, стоит только поглубже копнуть. В учреждений, где зарплата коммерческая, да и очень приличная, нет места любви и братству, тем более сейчас, когда народ за место под солнцем глотку перегрызет, когда каждый сам за себя.

— А Пашины люди? Их ты со счетов не сбрасываешь? Они-то его лелеять были должны, как нежный цветок орхидею.

— А если кто-то притворялся, что он Пашин человек, а сам делал ставку на Валеру?

— Ну ты прямо раздул тайны мадридского двора. Король и его свита, толкающая друг друга в зад.

— А ты у своей жены спроси, как ее в свое время убрали из «Алексера», она тебя просветит. Серебрякова, между прочим, сама мне сейчас призналась, что некая Эльза ей досье на всех пыталась всучить.

— Эльза, Эльза… Погоди, это та самая белесая дамочка с прической каре? Действительно, на немку похожа. Гестапо в действии. Та еще сучка. Анька моя ее терпеть не может, даже не поздоровалась вчера.

— Да таких, можно сказать, в упор не видишь, а они живут и процветают. Валера и мадам Иванова за нее горой, я это еще осенью заметил.

— С чего предлагаешь начать?

— С обеда, конечно. Похоже, что дорогу жизни уже расчистили, слышишь, за окном шумят моторы.

И действительно, в комнату ввалились румяные, засыпанные снегом Саша и Анечка.

— Мужчины, вас приглашают на обед.

— Пойдем, Сергей, а то у меня желудок склеился. — Леонидов встал, хмыкнул, как бы прочищая горло.

— О чем это вы, мужчины? — поинтересовалась Саша.

— Да мы тут так, мылись.

— И причесывались…

Когда Барышев вышел вслед за женщинами, Алексей открыл тумбочку, посмотрел на кассету, выдвинул ящик и сунул кассету поглубже, так чтобы создалось впечатление, будто ее хотели спрятать, и аккуратно закрыл дверцу.

«Кто ищет, тот непременно найдет», — подумал он, выходя из комнаты.

Метель на улице немного утихла. Небо напоминало слежавшуюся вату, зато снег радовал своей свежестью, пушистостью и белизной. Леонидову он напомнил взбитый белок, в котором гигантская десертная ложка процарапала глубокую борозду. По этой борозде цепочкой тянулись жертвы вчерашней пьянки: Манцев на ходу захватывал голыми руками снег и тер опухшее лицо, озорная Марина пыталась подловить его сзади и сунуть за шиворот холодный комок. Наконец ей это удалось, Манцев взревел и ринулся на нее тигром, они заорали и повалились в сугробы.

— Веселится народ. Не очень-то и скорбят об усопшем, — вздохнул Алексей.

— Отдыхать приехали. Жизнь-то продолжается.

— Слушай, Сергей, я, кажется, дверь в комнату забыл закрыть.

— Что, за свои миллионы опасаешься?

— У меня там осталась действительно ценная вещь — джинсовые штаны. Погоди, я мигом.

Леонидов не спеша вошел в холл и стал подниматься на второй этаж. У самых дверей в холл, где вчера резвилась веселая компания, он столкнулся с внушительной фигурой Валерия Иванова. Господин управляющий с каменным лицом прошел мимо.

«Не переусердствовал ли в демонстрации равнодушия?» — заинтересовался Алексей, бросаясь в свой номер. Кассеты в тумбочке не было.

«Не верю! Неужели разобрались на высшем уровне, без привлечения низшего звена? Точно! Умыкнул видеозапись вчерашнего вечера, а это уже является косвенным свидетельством вины. Не клептоман же он в самом деле?»

Алексей пошел обратно к ожидавшему на улице Барышеву.

— Ну что, на месте ценный предмет одежды?