Золото Хравна - Мария Пастернак

— Устали? Голодны? Скоро служим вечерню. Я скажу, чтобы вас потом покормили в трапезной.

— Спасибо. Расскажите: как вы живете? Как обитель? Братья?

— Да вот, как видишь, — сказал монах. — И церковь стоит, и крест, что ты сделал, возвышается над колокольней наперекор всем ветрам. Обитель живет тихой жизнью. И дай Бог, чтобы те бури, что закипают за морем вокруг ордена, ее не коснулись^[125]. У отца нашего Франциска на небесах сердце болит за всех его детей. Ну а я, человек слабый, радею более всего о нашей небольшой общине.

— Значит, хорошо вышло, что вас отослали из Нидароса?

— Откровенно говоря, не устаю Бога благодарить, сыне, за то, что я здесь.

— А как братья? — поинтересовался Торлейв. — Как брат Кристофер? Как его спина?

— Брат Кристофер сподобился высшей благодати. Ты найдешь его могилу на кладбище, под стеною храма. Он первый и пока единственный из братии, кто похоронен там.

— Царствие Небесное!

— Вот брат Оген, что пришел к нам после тебя, принял постриг в прошлую Пасху. Нас снова шестеро братьев да еще двое послушников. Один, наверное, останется: он сирота, ему некуда идти. А другой — бравый молодец, вроде тебя; этот, скорее всего, по весне сбежит. Он и сейчас всё больше ходит к дубу за околицей. Идешь, бывает, мимо, и видишь: мелькает там за деревьями синяя юбка Элины, Мельниковой дочки. Ну что тут скажешь? У всякого своя дорога. Если б все выбрили себе макушки, род людской давно бы пресекся.

— Нет! — запротестовал Торлейв. — Со мною все было иначе!

— Эх, — рассмеялся монах. — Все и случилось тогда потому только, что вам с Гёде и Эстейном не сиделось в монастырских стенах, хотелось приключений. Нидарос — такой прекрасный город. Столько людей, столько всего разного, любопытного. Как же мальчикам с дальних хуторов усидеть в монастыре? — Брат Мойзес махнул рукой. — Ну да дело прошлое, Торлейв.

— Ведь вы тогда меня не осуждали, брат Мойзес?

— Кто я такой, чтобы кого-то осуждать? Да за то, что я сам натворил, мне всею жизнью не расплатиться — ни в этом мире, ни в том.

— Мне очень надо поговорить с вами, — сказал Торлейв, склонив голову.

— И я хочу поговорить с тобой, мой мальчик. Как гвардиан, я имею тут отдельную келью. До сих пор не могу привыкнуть. Даже с приемной: люди ведь приходят часто. Идут издалека: хотят, чтобы я подсказал, как им жить. А что я могу? Сам не научился за столько лет. Но приходится для каждого искать какие-то слова.

Вильгельмина немного осмелела:

— Это правда, что Торве сделал тот крест у вас на церкви?

— Конечно. Он красив, верно?

— Кто? — спросила Вильгельмина.

— Оба, — улыбнулся монах. — Оба красивы, спору нет, чадо, ты совершенно права. Только очень красивый человек может сделать такой крест.

Вильгельмина улыбнулась ему в ответ, совершенно не смутясь. С отцом Мойзесом все казалось просто. Можно ничего не бояться.

Перед началом вечерни вся монастырская братия пришла поздороваться с Торлейвом. Он знал всех по именам, и все обнимали его и радовались ему. Вильгельмина пошла в северный придел, на женскую половину. Кроме нее там были несколько селянок, они с удивлением косились на девушку в мужской одежде. Ей было все равно. Она забилась в угол самой дальней скамьи и молилась, спрятав лицо в ладони.

Маленький храм весь дышал теплом свежего соснового дерева. Запах воска и ладана смешивался с ароматом смолы. Братья пели: