Золото Хравна - Мария Пастернак

Из украшений в книге были лишь простые виньетки, но на последней странице переписчик нарисовал печального осла и подписал под ним на латыни: «Я, брат Иона, закончил труд свой пятого числа месяца января, от Рождества Христова года тысяча двести десятого. Тружусь, яко сей скот, в скриптории монастыря святого апостола Павла, что в Оверни. Кто станет молиться по сей Псалтыри, помяните и мою душу. Аминь».

И вот они бежали на лыжах через заросли серого ольшаника, и Вильгельминино сердце переполняли слова брата Мойзеса, его беззвучный смех, улыбка, при которой разбегались по его лицу тысячи быстрых морщин.

— И почему я не родилась мальчиком! — сказала она вдруг так громко, что Торлейв, шедший впереди, удивленно обернулся.

— И что бы ты сделала тогда?

— Я бы стала монахом в Оксбю.

— Рагнар Кожаные Штаны сложил бы оружие и постригся в монахи?

— Рагнар был язычником.

— Ты же слышала, что сказал брат Мойзес про язычников.

— Нет, правда! Он такой… такой… Я могла бы ничего не делать, только слушать, что он говорит. Я бы мыла полы, посыпала бы их сеном, а по воскресеньям залезала на колокольню и звонила в колокол, собирая всех к службе. Я могла бы каждый, каждый день разговаривать с ним и слушать его! Теперь я понимаю, почему ты хотел стать монахом.

— А раньше?

— Раньше я об этом не думала. А почему ты ушел из монастыря?

Торлейв вздохнул, но ничего не ответил.

— Когда ты сказал, что собираешься уйти в монастырь, я была маленькая и очень удивлялась. Я думала: монастырь — это такое место, где молятся, а настоятель наказывает тех, кто молится плохо, или заставляет их идти в паломничество за грехи. Я видела таких паломников, они заходили на наш хутор с разбитыми, опухшими ногами — усталые, голодные, измученные дальней дорогой. Я думала еще, что в монастыре запирают людей, не дают им выходить, — так говорила Оддню. «Ну, — говорила она, — теперь-то ты не скоро увидишь своего дружка. Эти монахи его так просто не выпустят, так и знай». Я помню, как ты вернулся два года спустя, обнял Стурлу и сказал: «У меня ничего не вышло». А почему у тебя ничего не вышло, Торве?

— Дурацкая история.

— Расскажи. Я же вовсе не знаю ничего о том, как ты жил тогда.

Торлейв медлил с ответом. Воздух был так влажен, что казалось, вот-вот пойдет дождь. На вершинах холмов снег кое-где подтаял и просел, появились черные прогалины: на одной Вильгельмина разглядела маленькие зеленые листья брусники, что проросли сквозь седой мох и прелые листья.

— В Нидаросе монастырь миноритов — не чета той обители, что в Оксбю, — наконец заговорил Торлейв, и Вильгельмина поняла, что он начал свой рассказ.

Глава 13

— В Нидаросе монастырь — не чета тому, что в Оксбю. В Оксбю шестеро братьев и два послушника живут как одна семья. Возможно, когда-нибудь Оксбю станет столь же велик, как монастырь в Нидаросе, кто знает? В Нидаросе нас, послушников, было пятнадцать человек. С самого начала к нам приставили наставника — так обыкновенно делают в больших монастырях. В Оксбю иначе, потому что там всего двое послушников и братья сами их учат. В большом монастыре ни у братии, ни у гвардиана нет времени заниматься с новициями^[130]. У нас был отдельный от братьев дормиторий^[131], однако трапезничали мы все вместе, это весело у миноритов^[132], потому что, в отличие от других монахов — бенедиктинцев, что живут на острове Мункхольм, или от цистерцианцев с Тётры^[133], они не должны хранить молчание, вкушая пищу.

С самых первых дней сдружились мы с Гёде, племянником Сольвейг, и с Эстейном, сыном Скюле из Оппсдала. У нас было множество обязанностей. Эстейн работал на кухне. Меня и Гёде определили в скрипторий — мы оба знали латынь и умели писать, если и не очень красиво, то по крайней мере разборчиво.

Главным в скриптории был брат Август. Он заметил, что я могу рисовать, и начал учить меня растирать пигменты и смешивать краски, золотить обрезы и литеры. Брат Мойзес в то время был простым монахом и работал в скриптории. Он знал руны и делал с них списки, ему требовался помощник с твердой рукой, вот меня и приставили к нему. Мы записывали стихи, саги, древние песни — в общем, работы у нас было в достатке у всех троих: и у нас с Гёде, и у Эстейна. И все же мы находили время и силы, чтобы валять дурака. В последнем мы столь преуспели, что вскоре стали предметом зависти всех прочих послушников, которые проходили постулат^[134] одновременно с нами, но не решались нам подражать.

— А что вы делали? — спросила Вильгельмина.

— Да почти всё, что было запрещено. Братья сквозь пальцы смотрели на то, что мы вытворяли, потому что мы старались учиться и не пропускали служб. Наставник, брат Ульв, разумеется, бранил нас, если узнавал, что мы ходили купаться на фьорд или вылезали на крышу колокольни. Но в основном наши приключения оставались для него тайной. Самое странное, что, когда мы сбежали в город в первый раз, никто этого не заметил, хоть мы и не особо прятались. У Гёде было немного денег, мы же еще не дали обета не касаться их. Мы купили бочонок пьяного меда и печенье, принесли в наш дормиторий и ночью, когда брат Ульв ушел, устроили попойку. Было очень весело, но бочонок скоро опустел. Надо было как-то вынести его из дормитория.