Развод. А была ли месть? - Дора Шабанн

Я кивала и улыбалась, вспоминая, как позавчера, после открытия третьей бутылки какой-то игристой редкости, подаренной Кузе на очередной праздник ее младшей дочерью-сомелье, смеялись мои дорогие девчонки:

— Чего это вдруг ты решила быть вежливой и просто его забыть? Как вообще о гаде-Чарторыйском можно говорить: «просто умер»? Вот, выпьем за то, чтобы он это делал заморочно, долго и помучился по всей заслуженной программе!

Так как из Карельских лесов я вернулась одержимая идеей начать жить какой-то другой, неведомой мне доселе жизнью, то от всех этих глупостей, предложений и мыслей окружающих касательно Кости, отмахнулась:

— Пусть живёт, как знает. Теперь все, что с ним происходит, не имеет ко мне никакого отношения. И меня не интересует. Жаль только, что алименты он не платит, потому как уволился.

Конечно, народ вокруг отнесся к моей позиции недоверчиво, но мне с ней было на удивление комфортно.

Впервые за последние годы у меня в душе исчезло это постоянное тянущее и сосущее чувство утраты, тревоги и некой серьезной потери.

У меня, наконец-то, стало… спокойно и мирно.

Внутри.

А еще — любопытно.

Сейчас я оказалась способна увидеть в своей обычной рутине важное.

Утром вторника, собираясь на работу и припомнив всю ту «радость», которая мне там вчера перепала, я поняла, что медленно, но верно делаю все, чтобы туда… не пойти. Хмыкнула, решительно взяла себя в руки и покатила куда надо.

А потом, припарковавшись рядом с офисом и выбравшись из машины, огляделась и отметила: лето в Петербурге обычное — влажное, дождливое, чуть хмурое, с неожиданными порывами пронзительного северного ветра, но в целом тёплое.

В конце концов, это же лето.

Чуть поежившись, вошла в здание и, пока добиралась до своей приемной, все пыталась понять: что, кроме ожидания раздражающего любопытства окружающих, меня сейчас так тревожит и беспокоит?

Вроде же обе дочери вечером отзвонились, о новостях своих рассказали, звучали довольно.

В остальном у меня все было спокойно. Живи да радуйся.

Но почему-то же не получается?

И вот, водворившись в кабинет и повесив в шкаф летнюю куртку, удивленно хмыкнула:

— Почему я раньше не обращала на это внимание?

На работе у меня были туфли.

Лаковые, кожаные, дорогие. Брендовые.

Но очень неудобные.

Естественно, когда этот факт выяснился, то стало ясно, что вернуть их в магазин проблематично: нет сил и желания заморачиваться, да ещё и ехать надо на другой конец города. А раз купила в кои-то веки себе такую дорогущую обувь, значит, надо носить.

Вот и живут они в офисе, ожидая, когда я утром прибегу на работу в удобных, любимых разношенных «тапочках», в которых езжу за рулём. Так-то, на заре своей молодости «тапочки» были вполне приличными кроссовками, но молодость та была примерно тогда же, когда и моя собственная, то есть давно.

Так и выходит, что каждое утро я появляюсь на работе и меняю «удобный, комфортный мир» на «статусный, важный, приличный».

После чего жизнь моя становится очень правильной, но невыносимой.

И вот все у меня так, да?

Может, пришло оно?

То самое «время перемен»?

Мою правоту, а также сюрпризы, неожиданности и, собственно, перемены принес с собой… лучший друг Кости — Тимофей, внезапно явившийся ко мне в офис за пару дней до возвращения из лагеря Владиславы.

Да, видимо, и правда, у меня настало время э-э-э обалдеть.

Глава 21

Слишком много всего

'Отзвуки душевной непогоды,

В сердце одиночества печать

И бессонниц горестные всходы

Надо благодарно принимать…'

Э. Рязанов «У природы нет плохой погоды»

Константин

Поминки прошли для него как в тумане. Коллеги, однокурсники и прочий околонаучный люд подходили обменяться воспоминаниями, выразить соболезнования тяжелой утрате.

А у него в голове гудело и билось набатом: пре-по-да-вать!

Ему предложили читать лекции, учить безалаберных студентов… ему, лучшему диагносту Северо-Запада, одному из первых в стране прогрессивных хирургов! Просто преподавать!

Это же ни в какие ворота…

Стыд.

Позорище…

— А удачно Жданов ректору нашему подвернулся, да? — хмыкнул уже прилично накативший Тимка, когда они вышли покурить.

— То есть?

— Да, как только сарафанное радио донесло до почтенной супруги нашего ректора весть о вашем разводе, она, конечно, из солидарности, ну и в пику твоему научнику, стала топить за «семейные ценности» и сетовать на твое аморальное поведение. А то ты не знаешь? Наставник не делился, что ли? Ректор несколько раз заводил с ним разговор, что твоя кандидатура, с точки зрения, «образца для подрастающего поколения» не очень, но вроде резко не отказывал и процесс согласования как-то шел. Пока твой почтенный руководитель не преставился.

Новости были, ну, абсурдные. Нельзя же отказать в должности из-за развода? Бред ведь.

На дворе двадцать первый век, так-то.

Тимка хмыкнул:

— А здесь, гляди, как по нотам сыграли: только научник твой того, тут же Жданов из своего Зауралья примчал, и ректор его моментом во главе кафедры поставил. Там секретарши из «секретки [1]» болтали, что все было согласовано за один день.

Теперь голова не просто гудела, нет. Сейчас там внезапно образовался вакуум, в котором осталась одна мысль: «Это заговор!»

Та самая кафедра, на которой он уже прикинул, что и как нужно будет поменять, резко и однозначно помахала ему рукой. Неужели тесть бывший постарался? Вроде не было у него выходов на ректора.

Задерживаться, естественно, не стал. Напиться в дрова он и дома может. Когда прощался перед уходом, Жданов, вежливо улыбаясь, напомнил:

— Константин Станиславович, жду документы не позже начала августа. И ваши предложения по тематике курсов. Если с примерным конспектом лекций сразу — вообще отлично будет.

Покивал, конечно, не бить же в морду за такой вежливый посыл?

Следующие несколько дней прошли в хандре под шум дождя и в компании коньяка. Позволил себе предаться унынию и тоске. Надо же порой и выдыхать.

А потом пришло время забирать мать из больницы.

Так что собрался, привел себя в порядок и поехал.

В клинике внимательно выслушал бывших коллег касательно текущего состояния пациентки, необходимой терапии и осторожных прогнозов.

Поблагодарил да забрал матушку с вещами:

— Госпожа Чарторыйская, карета подана. Прошу на выход.

Мать вежливо улыбалась, благодарила врачей, сестер и только в машине выдохнула, сбросила благостную маску и… ну, в своем неповторимом стиле всю дорогу до новой квартиры жаловалась на непочтительных внучек.

— Ты не представляешь! Я так плохо себя чувствую, но нашла время и силы позвонить, а они! Костя,