Тема с вариациями - Самуил Иосифович Алёшин

Максимов с сокрушенным видом разводит руками и переводит взгляд с О’Крэди на Мэйсона и обратно, как бы прося их понять его точку зрения.

М а к с и м о в. Другое дело, если бы одновременно с пароходом, везущим продовольствие для англичан, пришел другой пароход, который доставил бы продовольствие или какие-либо товары для советского населения. В этом случае, я думаю, просьба вашего правительства могла бы быть удовлетворена. Советское правительство было бы готово, разумеется, затратить необходимые средства. Англичане при этом должны были бы обеспечить транспорту свободный проход через линию блокады. Вот и все.

Последние слова Максимов произносит с уверенностью, что его собеседники должны разделить с ним удовольствие от найденного выхода. В наступившей тишине слышно, как Мэйсон слегка икает.

М э й с о н. Я лучше выйду. (Встает, стараясь преодолеть икоту. К О’Крэди.) Я надеюсь, что вы тоже сейчас… (тихо икает) выйдете?

О’К р э д и (устало). Да. Идите, Мэйсон.

М э й с о н (стараясь преодолеть икоту). Боб остается?

О’К р э д и. Только чтобы записать. (Подходит к Бобу и диктует.) «Я подумаю и дам ответ в ближайшее время». Все. Идите, Боб. Подождите меня оба внизу.

Мэйсон встряхивается, и не поймешь, то ли он икнул, то ли кивнул на прощание. Во всяком случае, Максимов склонен оценить это как прощание, а потому произносит с чувством:

— Будьте здоровы!

Боб, собрав бумаги и откланявшись, выходит вслед за Мэйсоном. Максимов, словно предупреждая извинения, сочувственно говорит:

— Ничего. Это пройдет. Хотя известен случай, когда один человек икал несколько лет.

О’К р э д и. Вторым человеком, очевидно, будет Керзон. Когда я сообщу ему ваше контрпредложение.

Максимов делает знак Вере не писать. Она откладывает карандаш и с любопытством глядит на собеседников.

О’К р э д и. Не хочу скрывать, мистер Максимов, я не ожидал такого ответа.

М а к с и м о в. И я не ожидал.

О’К р э д и. Скажу прямо — вы мне симпатичны.

М а к с и м о в. И вы мне.

О’К р э д и. Но такого… (Ищет слова.)

М а к с и м о в. Нахальства — вы хотите сказать? Продолжайте, не стесняйтесь.

О’К р э д и. Но такого… (Крутит головой.) Я еще не видывал. (Вынимает из портфеля букетик цветов.) Мисс Вера, я хотел подарить это вам, но… (Отдает букетик Максимову.)

М а к с и м о в. Спасибо. (Берет.) Вы позволите мне передать его Вере?

О’К р э д и. Разумеется. (После паузы с легкой издевкой.) Мда. Трудное дело — революция. Я-то понимаю ваше бедственное положение. Но как разжалобить Керзона?

М а к с и м о в. Керзона — не знаю. А вот Ллойд Джорджа — берусь. У вас сейчас экономический кризис. Это все знают. Вам нужен рынок сбыта. Могу предложить. Феноменальной емкости.

О’К р э д и (иронически). Уж не ваш ли?

М а к с и м о в. Угадали.

О’К р э д и. А чем будете платить? Керенками? Дензнаками?

М а к с и м о в. Не беспокойтесь, золотом. (Передает пакет.) Тут наши конкретные предложения. Устраивает?

О’К р э д и. Теперь хоть есть с чем поехать в Лондон.

М а к с и м о в. И еще. Спросите их там, не согласятся ли они нам дать пять миллионов валютой. В обмен на золото, разумеется.

О’К р э д и. Всего-навсего пять миллионов? Кажется, я тоже сейчас начну икать.

В е р а. Дать воды?

О’К р э д и. Из ваших рук? С удовольствием.

Вера подает ему стакан. Он пьет и поглядывает с интересом поверх стакана. Выходит. И сейчас же просовывает голову обратно.

О’К р э д и. Я дам о себе знать. Если, оказавшись между Ллойд Джорджем и Керзоном, останусь жив.

М а к с и м о в. Привет обоим.

О’Крэди медленно и задумчиво спускается по лестнице. Внизу его дожидаются Мэйсон и Боб. Лицо Боба ничего не выражает. Мэйсон яростно шагает взад и вперед. Хозяйка из-за стойки поглядывает на них. Шпики почтительно стоят в отдалении. Ни слова не говоря, О’Крэди делает своим спутникам знак следовать за ним и выходит первым. Боб придерживает дверь, пропуская перед собой Мэйсона. На улице их обступают журналисты, но они, ни слова не говоря, садятся в автомобиль и тут же уезжают.

Гостиная.

В е р а. Ну, как вам О’Крэди?

М а к с и м о в. Умеет слушать. Знаете разницу между умным и дураком? Умный слушает собеседника, дурак — только себя.

Легкий туман. Гораздо меньший, чем тот, который почти неизбежно присутствует в описаниях Лондона. Но все же — туман. Однако он вполне позволяет нам увидеть, как по улице Лондона идет О’Крэди с сигаретой в зубах. Он проходит мимо Тауэра и, в ответ на жест бефитера в красном камзоле и средневековой шляпе, дает ему прикурить. Бефитер прячется в будку. Встретив по дороге знакомую даму, О’Крэди бросает недокуренную сигарету в урну и, раскланявшись, миновав даму, вынимает из портсигара новую сигарету и вновь закуривает. Садится в автобус.

Панорама Лондона. Однако О’Крэди не смотрит по сторонам, он занят своими мыслями. Затем, выйдя из автобуса, подходит к киоску с газетами, табачными изделиями и открытками. На некоторых из открыток — карикатура. Изображена свинья, у которой некоторое сходство с Черчиллем. Может быть, не стоило бы об этом говорить, если бы сам Черчилль не дарил ее с дарственной надписью своим друзьям. Это совсем не глупо. В этом случае хоть не теряешь публично чувство юмора, которое, как говорят, столь же обязательно для англичан, как и туман — для их столицы. Собственно, если верить преданию, чувство юмора и родилось из-за тумана. Это, так сказать, умение сохранять сносное настроение при несносной погоде.

О’Крэди, взяв в руки открытку, рассматривает карикатуру, изображенную на ней. Затем кладет монетку и, положив открытку в портфель, идет дальше.

О’Крэди подходит к министерству иностранных дел. Кивком отвечает на приветствие полисмена, стоящего при входе.

О’Крэди идет по коридорам и подходит к массивной двери приемной Керзона. Затем решительно входит.

…Ресторан отеля «Лебедь». Максимов и его две помощницы сидят за небогатым, но празднично украшенным столом. Свечи, цветы. Старый тапер наигрывает тихую мелодичную музыку, изредка поглядывая на Лялю. Максимов поднимается с бокалом в руке.

М а к с и м о в. Сегодня мы отмечаем ваш день рождения, Ляля. Вдали от родины — это грустно. Но вам возмутительно мало лет — и это радостно.

Л я л я. Господи боже мой, а вам-то сколько!

М а к с и м о в. Не перебивайте, когда говорят старшие, а начальство — тем более.

В е р а. Сейчас вы не начальство.

М а к с и м о в. Но и сейчас, и потом, и всегда я, увы, буду старше. Намного. В данный момент — более чем вдвое. И это вызывает у меня к вам обеим — но сейчас речь о вас, Ляля, — чувство острейшей зависти. Можете это записать, не шифровать и передать на весь мир клэром, то бишь открытым текстом. Все равно не скроешь. Я завидую потому, что вы, попросту говоря, увидите многое, до чего я уже, наверное, не доберусь. Многое. Разное, конечно. Однако обязательно и прекрасное. Иначе — ради чего мы тут с вами сейчас бьемся? Прекрасное, говорю я! Так что будьте, Ляля, еще долго и долго здоровы! Желаю вам этого от всего