Модель. Зарубежные радиопьесы - Петер Хакс

П а р и с. И еще: такой мужчина, как я, дорогая Елена, может рассчитывать на успех у женщин, но не должен полностью полагаться на него. В этом весь секрет. Нужно только притвориться невинным, предоставить женщине инициативу — и тебе ничто не грозит.

Е л е н а. Разве что тебя совратит женщина.

П а р и с. Именно. С этим уж нужно мириться. Но вообще-то я думаю, что добился бы своего и в роли совратителя. Разве нет?

Е л е н а (с отвращением). Эти гнусные правила ты тоже усвоил от своих воспитателей?

П а р и с. А у меня их и не было. До семнадцати лет я пас свиней в горах. Так что невинность я постигал долго и терпеливо. Поэтому она мне удается лучше, чем многим. И как ты могла убедиться, в умелом исполнении притворная невинность ведет к успеху.

Е л е н а. Милый Парис, я не сержусь, что ты взял на себя эту позорную миссию. Не отрицаю, что ты добился моей любви. Но ответь мне на один только вопрос (нежно): что было бы, если б ты действительно явился к нам невинным, доверчивым юношей, — хоть тебе и трудно это вообразить, но постарайся — смогла бы и тогда я добиться твоей любви?

П а р и с. Тебе хочется вновь уверовать в свои силы?

Е л е н а (удивленно). Как ты бесчувствен, раз так говоришь!

П а р и с. Я не бесчувствен, дорогая Елена. Ты ведь влюбила меня в себя. Ты действительно неотразима, дорогая.

Е л е н а (гневно, но сдерживаясь). Это все, что ты можешь сказать обо мне?

П а р и с (с чисто мужским превосходством). Другие женские достоинства мало интересуют делового человека.

Е л е н а (величественно). Бывают достоинства, дорогой Парис, понятные только тем, кто сам ими обладает. Но ты этого не мог знать. Да и откуда бы? Не от свиней же, которых ты — деловой человек — пас до семнадцати лет! И не от братьев, товарищей или сограждан, готовых принести в жертву темным целям чувства целого поколения. Ты ничуть не лучше Менелая. Ты даже отвратительнее — потому что у тебя лживая внешность. Я всегда думала, что все мужчины одинаковы, теперь я знаю это. Оставь меня!

П а р и с. Как прикажешь, дорогая. Позови меня, если тебе что-нибудь понадобится. Не забывай, что ты просто драгоценна — для всех нас.

Е л е н а (комментирует). И мы отправились в Трою. Разумеется, я не сказала Парису, что и я его обманула, бежав с ним, что я тоже действовала по плану. Признавшись в этом, я как бы встала с ним на одну доску, а уж этого я никак не хотела. Потом, все это — полуправда, ибо я согласилась помочь Менелаю не ради него самого, а потому что влюбилась в этого негодяя — Париса, о чем он не должен был знать… Итак, я стала первой жертвой Троянской войны. Жертвой Менелая и Париса, греков и троянцев. Но, в сущности, жертвой самой себя — своей любви к мужчинам. К мужчинам, которые, увы, любят войну. Я не была совершенством — в высшем смысле, потому-то, может быть, этот высший смысл всегда оставался мне непонятен, несмотря на мое божественное происхождение. Но я была рождена для любви — не для возвышенной любви, а для настоящей. Для мужчин я была объектом и целью, игрушкой и идеалом, но любить меня никто из них не любил. Такова порочная, отвратительная сущность мужчин. Все-таки некоторым удовлетворением для меня было то, что война никому не пошла на пользу. Греки, как известно, победили. Но какой им в том был прок? Никакого, ровным счетом. Война и чума унесли людей, корабли потонули или сгорели, государства обнищали… Мне был сорок один, когда Менелай вез меня — как единственную свою добычу — из разрушенной Трои в Спарту.

М е н е л а й. Вот видишь, Елена, я же отвоевал тебя.

Е л е н а. Но для этого понадобились десять долгих лет…

М е н е л а й. Долгих? Вряд ли они казались долгими тебе — пока был жив Парис, во всяком случае.

Е л е н а. Не сердись, Менелай, но об этом я бы не хотела с тобой говорить.

М е н е л а й. Как тебе будет угодно, милая. Я думал, тебе дороги эти воспоминания.

Е л е н а. Надеюсь, ты доволен победой? Ведь ты — единственный царь, оставшийся в живых.

М е н е л а й. Да… Кроме Нестора.

Е л е н а. Ах, Нестор еще жив? Невеселенькая же в таком случае ждет нас жизнь.

М е н е л а й. Я, конечно, буду рад как можно чаще видеть в своем доме старого боевого товарища.

Е л е н а. Что ж, придется мне мириться с судьбой.

М е н е л а й. Рад, что ты образумилась.

Е л е н а. Называй это как хочешь. Но ведь это — твоя единственная добыча в войне. Или есть и еще что-нибудь?

М е н е л а й. От тебя, Елена, трудно ожидать понимания смысла наших целей и дел…

Е л е н а. Дел я действительно не понимаю. Целей просто не знаю.

М е н е л а й (не слушая). …смысла того, что я десять лет терпел нужду и лишения у ворот Трои, пока ты наслаждалась комфортом с Парисом и его братьями.

Е л е н а (мягко). Даже если и так, то кто же виноват в этом, мой друг?

М е н е л а й (не слушая). Трудно ожидать, что ты поймешь смысл суровой борьбы, стоившей нам, грекам, тяжелейших потерь.

Е л е н а. Но что здесь можно понять, мой друг, что? Где добыча, колонии, золото? Ведь, если не ошибаюсь, из-за всего этого ведут войны. Где Ахилл? Патрокл? Убиты! Диомед, Аякс, Филоктет? Мертвы! Одиссей? Пропал без вести! За что же вы воевали?

М е н е л а й. За что? За могущественную Грецию, жители которой будут жить в довольстве и благополучии, а их дети — расти без страха за свое будущее, за Грецию, в которой расцветут ремесла и торговля, искусства и науки… (Его голос постепенно смолкает.)

Е л е н а (комментирует). Вот так изменились за время войны взгляды Менелая на себя самого и свои цели. Правда, обстоятельства в его пользу: троянцы тоже хотели войны. Но это не делает его лучше, просто троянцы так же плохи, как и он. Но и они поплатились за это. А вот моя дочь Гермиона всю ответственность за войну взваливает на меня. Ей между тем минуло двадцать пять, и она стала еще совершенней — добродетель застыла у нее на лице, как восковая маска. Она относится ко мне с чуть ли не материнской снисходительностью и называет меня не иначе как «миленькая».

Г е р м и о н а. Забудем, миленькая, о твоих прегрешениях и не будем говорить о твоем прошлом.

Е л е н а. Я и не собиралась обсуждать его с тобой, Гермиона.

Г е р м и о н а (как ребенку). Нам тоже кажется, что тебе лучше о нем забыть.

Е л е н а. Кому это — вам?

Г е р м и о н а. Ну, отцу и мне.

Е л е н а. Ах да, конечно. Иначе говоря, вы опасаетесь, что я снова примусь совращать наших гостей.

Г е р м и о н а (смеется весело, но пристыженно). Ты и впрямь