Она моя - Елена Тодорова

Смеюсь, как только удается проглотить очередной жадный кусок.

— Ты хотел сказать, не ходить перед Федором?

Еще громче смеюсь, когда Гордей подхватывает и сажает меня на стол. Визжу, ощущая его руки под рубашкой. Эмоций сходу слишком много. Смеюсь и попискиваю, в то время как горячие ладони проходятся по бедрам и крепко стискивают ягодицы.

— Осторожно, Катенька.

— Зачем же? — выдыхаю уже ему в губы. Притягиваю к себе руками. Сжимаю ногами. — С тобой… не хочу я быть осторожной. Не хочу.

— Катя…

— Таи-и-и-р-р…

Затыкает меня поцелуем. Со стоном язык его принимаю и вздрагиваю. Сжимает руками, как будто всю сминает. Моя очередь покрываться мурашками. Они у меня безумные и огромные. Внизу живота моментально пожар вспыхивает. Хочу его там. Везде. Каждой клеточкой тела почувствовать. И он дает мне это. Он ведь тоже хочет. Когда дело касается меня, сдает позиции мой Тарский. Не способен противостоять простым человеческих желаниям. Как же эта мысль меня пьянит. Сильнее влажных обжигающих поцелуев, которые он оставляет на моей груди. Нет, не сильнее… Не знаю. Теряю способность думать, когда доходит до сосков. Они и без того уже припухшие, как будто воспаленные. Да что там… Все мое тело воспалено. Каждое касание и ласка острее некуда.

— Будет больно, говори, — рвано выдыхает мне в губы Гордей и толкается внутрь меня.

— Ах… — низ живота простреливает жаркой волной. То ли удовольствие это, то ли боль все же — не пойму. Неважно. В эти минуты все неважно. — Ах… Ничего я тебе не скажу…

— Катя… — взывая к моему разуму, пытается отстраниться.

Тремся раздраженной плотью еще плотнее, когда ловлю его, а он, вопреки всему, не желает покидать мое тело.

— Боже, Гордей… Просто продолжай… Пожалуйста…

Проводит сквозь меня ток. Не выжить после этого. Не выстоять. Искрю и дергаюсь. Каждым мускулом дрожу. Отдаюсь и откликаюсь. Все, что можно, в себя вбираю. Не стремлюсь достигнуть верхней точки наслаждения, немало получила днем. Сейчас кажется, что еще один оргазм меня попросту убьет. Но тело не спрашивает. В какой-то миг чувственный восторг переполняет, и я взрываюсь. Кричу громче и сиплее, голос сорван. Гордей практически сразу же за мной кончает. Стон его удовольствия подбрасывает меня еще выше в моем размноженном блаженстве. Едва не теряю сознание. Хорошо, что Тарский держит.

Отдышаться долго не можем. Снова мокрые, изнеможденные и пресыщенные. Не раньше чем через десять минут друг от друга отлипаем и начинаем двигаться. Какое-то время едим молча, лишь поглядываем друг на друга. Кажется, сейчас каждое слово, как бензин у открытого огня.

— Откуда ты столько языков знаешь? — спрашиваю, когда напряжение спадает. Обхватывая кружку с чаем ладонями, не свожу с Гордея взгляда. Влюбленного, наверное… Как иначе? Сама над собой смеюсь. — Вот польский, он же такой заковыристый. А у тебя, кажется, даже акцента нет.

— Польский — заслуга Сильвии. Отлично владею, но, признаться, изъясняться на нем не люблю.

— Почему?

— Какой-то он шипящий и мягкий. Многие слова в разговорной речи принято сокращать до уменьшительно-ласкательных форм.

— О, тогда понятно! Гордей Тарский слишком суров для этой страны. То ли дело немецкий… — Передразниваю его парой жестких фраз, которые часто слышала от него на немецком. Глядя в прищуренные глаза, улыбаюсь. — Что? Уймись, да?

— Уймись, да.

Боже… Его тон и взгляд меня смущают. Не могу объяснить причин. Только Таир так умеет. Только он… Теряю нить разговора и мысли, когда слуховое пространство забивает очередной взрыв музыки.

— Металлика! Какие веселые у нас соседи, — восклицаю и смеюсь.

— Да уж, — косится на стену с таким видом, словно решает, стоит ли наведаться в гости.

— Потанцуй со мной, — выпаливаю и соскакиваю со стула.

Тарский хмурится, но поднимается. Потянувшись, висну у него на шее и сама начинаю раскачиваться. А этот чувак, молодец вообще, делает музыку еще громче. Гордей практически не двигается, но обнимает меня. В глаза друг другу смотрим. Говорить невозможно. Да Боже мой, за нас сейчас музыка говорит. Там такие слова, что у меня сердце переполняется и в очередной раз лопается. А потом снова и снова наполняется. Наверное, с Тарским так будет всегда. И пусть. Я очень счастлива!

Forever trusting who we are, аnd nothing else matters^[5]…