Серебряный лебедь - Амо Джонс

— Это недалеко. — Смахиваю сломанные маленькие веточки, которые цепляются за мои шорты, и следую за ним. — Я унаследовал этот дом от своих родителей. Когда моему отцу было пятнадцать, он принадлежал ему, а когда мне исполнилось пятнадцать, он перешел ко мне.

— Хм, — я ухмыляюсь. — Это какая-то семейная реликвия, да?

Он усмехается, пока мы продолжаем идти.

— Да, это одна вещь, которую ты поймешь. Ничто не делается наполовину.

Бишоп останавливается, и я почти врезаюсь ему в спину. Обойдя его тело, иду вперед и следую за его взглядом.

— Святое дерьмо, что это? — шепчу я.

Бишоп смотрит на меня сверху вниз, подносит край бутылки к губам и делает глоток.

— Хм, я не совсем уверен, как на это ответить.

Я обхожу его и иду к пещере, которая, похоже, сделана из камня. Там есть темный вход без окон, а пещеру окружают разросшиеся лианы и кустарники.

— Ты был в ней? — спрашиваю я, оглядываясь на него.

— Никогда. — Он качает головой. — Это просто старое дерьмо, о котором говорил мой отец, когда я был ребенком.

— Что-то вроде бугимэна? — поддразниваю я его.

Парень берет мою руку в свою, и я не обращаю внимания на то, как сжимается моя грудь и покалывает мое сердце от нашего контакта.

— Что-то в этом роде, — бормочет он так тихо, что я почти пропускаю это мимо ушей.

— Так зачем же ты тогда привел меня сюда?

— Потому что мы идем внутрь, — Бишоп ухмыляется.

— Я не хочу. — Я качаю головой.

— Детка? — он ухмыляется — по крайней мере, мне кажется, что ухмыляется. Небольшой свет, исходящий от его фонарика, намекает на ухмылку из-за четких, резких теней на его скулах и линии челюсти. — Ты идешь.

— Черт. — Выхватываю бутылку из его рук и подношу к губам, глотая резкую янтарную жидкость. Издав шипение, машу рукой в сторону входа в камень. — Показывай дорогу!

Я следую за Бишопом, когда он идет к темной, мрачной скале. Мурашки пробегают по моей коже, как только мы приближаемся к ней. Она кажется призрачной, когда темные тени танцуют вокруг в тишине.

— Ты это слышал? — резко шепчу я ему.

— Что? — он усмехается через плечо. — Нет, детка. Пойдем. — Притягивая меня в свое тепло, он закидывает руку мне на плечи, когда мы входим внутрь. Я задерживаю дыхание, не обращая внимания на влажный, затхлый запах озерной воды, поглощающий мои чувства.

— А здесь не будет летучих мышей или чего-то подобного? — шепчу я.

— Возможно.

— Ты ведь бывал здесь раньше, не так ли? — я окликаю его, потому что он слишком спокоен.

— М-м-м… — Бишоп пожимает плечами. — Раз или два.

Пыльные камни и рыхлый гравий хрустят под моими ногами, когда мы все глубже и глубже забираемся в пещеру. Кислород сгущается, и чем дальше мы заходим, тем труднее мне дышать.

— Бишоп, мне чертовски тяжело дышать.

Он берет меня под руку.

— Никогда бы не подумал, что ты трусишка, Монтгомери.

Я игриво толкаю его, и мы останавливаемся, глядя на большое отверстие. Над нами огромная дыра, через которую лунный свет проникает прямо на похожую на сцену платформу.

— Жутко, — шепчу я, потирая руки. Наклонив голову, смотрю на темные пятна, растекающиеся по камню. — Действительно чертовски жутко. — Он ступает на нее, свет полной луны освещает его тело, затеняет лицо. — Это та часть, где ты говоришь мне спросить тебя, что ты ешь?

Он усмехается.

— Нет. Это та часть, где я говорю тебе, что мой отец — опасный человек. Моя семья — опасные люди, независимо от того, что ты слышишь или видишь в СМИ. Все это просто тянется за моей мамой, потому что она такая, какая есть. Наверное, поэтому мой отец и женился на ней, чтобы не привлекать внимания к тому, что он делает. — Бишоп делает паузу и наклоняет голову ко мне.

— Похоже, ты долго и упорно думал об этом.

Бишоп смеется, спрыгивает со сцены и шагает ко мне.

— Я знаю много вещей, которые тебя шокируют, Китти. — Он проводит костяшками пальцев по моей щеке. — Делаю много вещей, которые, несомненно, оттолкнут тебя. — Бишоп делает короткий вдох. Я задерживаю свой, стараясь не думать слишком много о том, что он говорит или на что намекает, потому что, по правде говоря, большая часть меня хочет знать больше о Бишопе. Почему он делает то, что делает, почему он такой загадочный, почему они с Хейлс расстались. Где она, и почему люди думают, что она просто исчезла с лица земли? Но я знаю Бишопа достаточно, чтобы знать, что он не дает прямые ответы. Он слишком умен для этого, опережает всех на много шагов, чтобы сделать любительский ход, например, сказать что-то, чего не должен говорить. Иногда я задаюсь вопросом, сколько ему лет, потому что он такой умный. Не книжный, а жизненный ум, и это не то, что можно увидеть у людей нашего возраста. Бишоп продолжает, прерывая ход моих мыслей: — Я не могу дать тебе знать. — Его пальцы собственнически обхватывают мою шею сзади. — Я не могу рисковать. — Его большой палец скользит по моей нижней губе. — Я не могу потерять тебя из-за этого.

— Ты не потеряешь меня, Бишоп. — Я беру его руку в свою и смотрю ему в глаза. Глаза, которые прожигали меня насквозь с такой ненавистью, что могли бы осветить врата ада. Но прямо сейчас? Прямо сейчас они смешались с чем-то другим. Смятение, похоть, желание?

Он качает головой, уголок его рта намекает на ухмылку.

— Да, я потеряю тебя, Китти. Когда все будет сказано и сделано, я потеряю.