Третий Лад - Родион Создателев

Дверь подклётной палаты раскрылась. К братьям подошёл Еремей.

— Ерёмка, братец любезный наш, здравствуй, — заголосил Матвей. — Боярский Совет прошёл... как по маслу, так-то!

— Читай, — младший Калганов протянул Матвею пергамент.

Глава Посольского приказа развернул бумагу и побежал глазами по строчкам. Закончив чтение, он положил цидулку на стол.

— Что за ересь он сочинил?

— Правду он пишет, Матвей Иванович, — молвил Еремей Калганов. — Я только имел встречу с Булькиным — подьячий с Сыскного. Он поведал мне ту историю. Была сеча при речке Седуни: некие тати, с его слов, убили других трёх злодеев и одного ярыжку.

— А ну-ка, прочту, — схватил письмо со стола грядущий Царь.

— Кравчий пишет: четыре злодея. Про ярыгу — ни слова, — потыкал пальцем на старшего брата, читавшего послание, Матвей Калганов.

— Он в суете, небось, не особо там распознал — кто разбойник, а кто — ярыжка, — молвил Еремей. — Полагаю, дело так случилось: князья его порешили жизни лишить. Василий Милосельский к трём татям приставил одного ярыгу, который знал его в лицо наверняка. А ярыжка, небось, не в тёмно-синем кафтане разбойничал...

— Ах ты удалец, кравчий Лихой — озадачился Матвей. — Вдвоём со смердом — четверых зарубил. Может и вправду ему — Стрелецкий приказ отдать в ловкие руки? Ладно, обдумаем... Ну что ж, братцы любезные. Раз Милосельские пытались убить кравчего: вот он, видать, и кинулся к нам в гости, уж больно опасные у него оказались подельнички.

— Зачем его князья живота хотели лишить — странная история, — Фёдор Калганов прочитал цидулку и положил её на стол.

— Я знаю с чего, Фёдор Иванович, — заговорил Еремей. — Государь, когда последний раз оклемался — пригласил к себе на аудиенцию князя Василия и песочил его — в хвост и в гриву. Шептались о том во Дворце.

— Было дело, — кивнул головой глава Посольского приказа.

— Не иначе, — продолжал Еремей, — Царь взгрел Василия за арест любимца. Перепужались тогда заговорщики, что оклемавшийся кесарь дознается через кравчего про коварства — вот и вздумали порешить его.

— И кинулся худой Яков под наши крыла, — подытожил Матвей. — Понять его можно: подельнички — окаёмы. Небось, терзается вероятным заглядом планиды: исполнит их просьбу — они ему шею скрутят — верное дело. Таких союзников — надо бы подчищать.

— Матвей, стремянные стрельцы! — подал голос Фёдор Калганов.

— Соглашусь, Фёдор Иванович. Надо бы... торопиться.

Глава Посольского приказа взял со стола чистый лист, положил его перед собой, вытянул перо из держателя, раскрыл пузырёк с чернилами. — Готовь осемь тысяч золотыми червонцами!

— Матвей... осемь тысяч!

— Благодари Господа, что не десять прошу.

Еремей Калганов присел на короткую лавку у стены, прижавшись спиной к багряному шёлку. Средний брат калякал послание для кравчего, а Фёдор Иванович с тоской глазел на кабанье рыло, вбитое в стену. Под ним имелась дверца, за дверцей — пещерка заветная. А там — золотишка в достатке. Было... когда-тось. В дар боярам из Собрания — пяток тыщ на рыло, итого — шесть десятков золотыми червонцами. Цена Престола... На раздув новгородского мятежа — ещё пяток тыщ. Стремянным стрельцам, то бишь сотникам — осемь тыщ. Ощипали вконец золоты перья пречудной рыбине. Закручинился наш толстобрюхий Садко.

Однако, богатый телом — богатый умом — богатый и духом? “Ладно, одолею Трон — всё моё будет — вся земля российская — всё золото — все души холопские. Возмещу с лихвой. Дворец новый отгрохаю: с садами, с павлинами, в пять связей. Водомёты поставлю... пивомёт, виномёт. Раз в седмицу, окромя постов — поросёнка на вертеле, начинённого бараньей утробой, грибами, кашей гречовой...“ — размечтался Фёдор Иванович.

— Еремей, живо спеши в Детинец. Заложи в схрон послание. Ежели кравчий ночует при кухне, — распоряжался Матвей Калганов, — немедля ходи к нему. Ежели уехал до дому — ночуй во Дворце и жди его! Идём с тобой вместе на двор. Всех своих гайдуков дам тебе в сопровождение.

Еремей и Матвей вышли из подклётной палаты.

“Пёс с ним! И во времена постов буду изредка баловать поросёнком таковским. Я — Государь. Кто посмеет перечить мне, Великому Князю? И телятину буду жрать. Плевал я на сущеглупые традиции... Вкусное мясцо. Пробовал — знаю...“

На суровый ректангулус Стрелецкой слободы навалился очередной душный вечер. Что за испытание? Месяц разноцвет ещё не закончился, а уже такие страдания телесам от жары окаянной. Впереди — липень. А сей месяц ещё жарче, как правило. Когда зима придёт долгожданная? Печь натоплена, до задвижки без варежек не дотронуться, в горниле трещат поленья... полыхает рудожёлтое пламя. На лежанке — благодать. Тепло продирает до самых костей, до печёнок, до прочего человечьего ливера. На двор вышел — сугробчики волшебным покрывалом сверкают, глазам больно. Тулупчик заячий нутро согревает, мехом шею щекочет. Морозец кусает алые щёки, щиплет кожу, с-стервец, хорошо...

Сотник Андрон Силантьев не любил летнюю пору. Зимний морозец — бодрит разум. Летний зной — мозгу плавит. Вот и ныне — расплавились, видать, мозги у сослуживых братушек. Силантьев стоял у плетня, рядом с домом Никифора Колодина, и дожидался хозяина. Наконец, объявилась его дюжая высокая фигура, мелькнул шмат огненно-рыжей бороды.

— Здорово, Андрон. Ты чего здесь?

— Тебя дожидаюсь.

— Тада — идём в дом.

— Нет, Никифор Кузьмич. Давай тут разговаривать.

— Добро.

— Я вот чего, старшой... Поганую решению вы приняли, я так скажу.

— Растолкуй-ка дотошнее.

Силантьев потерзал ладонью клин длинной чёрной бороды.

— Кого на Престол посадить надумали, Никифор? Человек ни одного вопроса государева не решал в жизни. Няню бараньей мозгой набивает, а скоро дело — российской землёй управлять. Это знаешь ли... Как нашего пятидесятника — воеводой стрелецкого войска ставить.

— Э, невелика печаль, Андрон. Шибко знатные подсобят попервой, поднатаскают боярина нашего, веруй.

— Вопрос сурьёзный, Никифор Кузьмич. Вы решению приняли — что дружка на свадебку выбрали. Государевы дела так не деются!

— Ты больно много разумеешь, как государевы дела деются? Наши симпатии до него — дело