Третий Лад - Родион Создателев

Настал тот самый час. Булькнула водица, буруны вспенились...

— Господи... прости и помилуй, — догадался Василий Юрьевич и три раза осенил личность знамением на Образ Спасителя.

— Перо и бумагу бери, княже сыскной, — приказал Митрополит. — Пора писать кравчему... цидулку заветную. Дело свершится — и забудут с той канители все про новгородское окаянство. Трон осилим — дождёмся Стрелецкое войско — покараем мятежников.

Глава Сыскного приказа знал толк в бумагах. Поэтому он возразил:

— Такие указы... на бумагах не пишут. Пёс его ведает: где всплывёт потом эта цидулка.

Второй раз за день недалёкий (а может быть и не столь недалёкий, как кажется попервой) Милосельский-отец умыл многоумного владыку.

— Добро, Василий Юрьевич. Встречайся с ним самолично. Передай на словах наш приказ.

— Никита, мож ты ему скажешь? — обернулся к сыну глава Сыскного приказа.

— Встречаться с ним для подобного разговора — лучше в Детинце. Я во Дворце — редкий гость. Мой чёрный кафтан шибко ярко там светит. Батюшка, говори ему ты...

— Никита Васильевич правый. Завтра с утра отправляйся в Детинец, отец Милосельский, — велел Митрополит. — Изловчись, подберись к нему в нужный час, убедись, что поблизости никто не гостит ушами. Кратко молви: время, пришло. Яков Лихой — не дуботолк. Временщик сразумеет тебя.

Василий Милосельский даже не подозревал, что всё пройдёт столь успешно. Поутру он подкараулил кравчего возле кухни. Поблизости никто не порхал.

Сглотнув слюну, князь произнёс почти шёпотом:

— Яков Данилович... час настал.

— Я понял тебя, Василий Юрьевич.

Временщик не дуботолк оказался, святая правда. Он всё понял.

Часть 4. Глава 8. Достойное предложение

Холоп Батыршин прогуливался по овощному ряду Грачёва рынка. А вот и знакомые светло-пшеничные пряди плывут — Лукерьюшка Звонкая. Митрий подкрался к зазнобе, как молоденький самец-росомаха крадётся к лакомству-падали.

— Здравствуй, прекрасная дева!

— А, Митрий, здравствуй и ты. Как поживешь, пострел? — с грустью улыбнулась крестьянка.

Батыршин озадачился. Лушка выглядела неважно: глаза — красные, даже навроде чумоватые, опечаленные; вся она какая-то... раздавленная. Чёрные смерды зашагали вдоль овощных рядов, минуя горы рудожёлтой моркови, зелёных кочанов капусты, светло-жёлтых кругляшей реп.

— Я — как обычно: барина сопроводил до Детинца и тут ошиваюсь.

— Ценит тебя барин, поди?

— Лушенька! Так я ить при нём — десница верная. А давеча в кабаке вместе сидели. Разболталися, как приятели нежные...

— Угу...

— Погоди, Лукерья, — Батыршин схватил спутницу за рукав, и они разом остановились. — Чтой то выглядишь ты... погано.

— Ну и не гляди, значит.

— Не ерепенься, душенька. Мож обидел кто? Молви мне... я любого покрошу за тебя, Лукерья! Жалься смело.

— Так и отвечу тебе, Митрий: молодой барин меня забижает. Голова всех опричников. Покрошишь его в капусту?

— Колотит что ли?

— Навроде того, Митенька. Без кулаков — да колотит.

“Она сказала: Митенька…“ — расцвёл подсолнухом холоп.

— А бусы мои где? Не носишь?

На шее красавицы утвердились только ядовито-красные камушки — дорогущий драконит.

— Славное было украшение, — с грустинкой в светло-зелёных глазах молвила крестьянка. — Благодарствую тебе за него...

— Потеряла... тетёха Лукерья?

— Бывай, Митрий.

Батыршин поплёлся прижучить уныние тёплым пирожком. Вязига с рыхлым тестом. Ох, вкуснота. Ещё бы кружку студёного кваса...

После полудня Лукерья вернулась в деревушку. Тётушка Степанида отвела её к околице, подальше от чужих глаз и ушей.

— Где пропадала?

— На рынке Грачёвом.

— Послушай, Лукерья. Вопрос: ты как существуешь? Гляжу я — белой барыней проживаешь, работу не делаешь. Тебя сокол Никита ослобонил от трудов, так выходит?

— Так, тётенька.

— Монеты даёт?

— В достатке. Могу даже жрать их, — разозлилась Лукерья. — Месяц назад цельный мешочек привёз. Хошь поделюсь, раз надобно?

— Угомонись, глупая. Я для дела вопрошаю.

— Какого дела то?

— Лукерья Парамоновна, — повысила голос тётка Степанида. — Ты меня для чего сюды кликала? Подмочь? Я тут долго торчать не сможу — не хозяйская полюбовница. Потому — зубьями не скрипи, а слушай меня.

— Прости, тётушка...

— Кто у вас тут грамоту разумеет?

— У нас — никого. В соседней деревне — наш староста-войт, Трифон Антипович.

— Антипыч молвишь... Гм, нет, милая, он не подойдёт к нашему делу. Калиту сей же час забирай, мужика сыщем, серебра отвалим — поедем к святой обители.

— Зачем?

— Записку калякать твоему соколу. Послание справим — опосля на Опричный Двор поедешь — вручишь цидулку младому князю.

— На Опричный Двор... Не бывала я там. Как и чего — не ведаю.

— Захочешь — разведаешь. Пошли, гузыня.

Бойкая титёшница Степанида крепко схватила мозолистой ладонью племянницу и почти силком потащила её к домам, прочь от околицы...

Ранним утром Яков Лихой столкнулся нос к носу с князем Василием Милосельским. “Решились-таки... “

Только принялся мозговать текущее положение дел, как объявился младший Калганов и поздоровался с кравчим самым препочтительным образом: почесав пальцами грудь. На кухне клокотали варева, суетились кухари, мелькали стольники, бабы хозяйственные, прошмыгнули два чашника — привычная маета. Кравчий догадывался о чём написали ему братья Калгановы. Боярин покрутил в руке ножны, в которых спрятался кинжал, тот самый, пронзивший шею дюжего татя. Яков Данилович машинально пропихнул ножны в складки алого кушака, утвердил его там основательно, накрыл ножны складкой материи…

Он вышел из кухни и побрёл в сторону Огранованной палаты, далее — свернуть в длинный и извилистый коридор... “Ещё старый князь заявился. Решились они, вороны и лисы псоватые“. Супружницы рядом не имелось. Калинов мост перейдён — враз и навсегда. В голове кравчего побежали беглые мысли: усиленная охрана Дворца, Куркин, стремянные, Калгановы…

Яков Лихой вытянул из схрона бумагу и вдруг резко обернулся. Где-то рядом сверкнула тень. “Нюхач, догнать, вырезать...“ — рассвирепел боярин и бросился в погоню. От него во всю прыть удирала невысокая фигура в малиновом кафтане. Встретились две бабы, тащившие в руках корзины с