Гобелены Фьонавара - Гай Гэвриэл Кей

Сердце уже перестало так бешено биться, и ладони были сухими, хотя стены вокруг были из грубого влажного камня, да и эту сплошную черноту было трудно переносить, но он совершенно твердо знал, что зашел так далеко не просто для развлечения и не для того, чтобы сломать себе шею на темной тропе.

Он двигался вперед еще очень долго, но не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он очутился в пещере. Дважды стены почти смыкались, и приходилось протискиваться между ними боком. Один раз кто-то крылатый пролетел в темноте совсем близко от него, и Кевин в страхе даже присел. Но и это все постепенно оставалось в прошлом. Вскоре коридор резко свернул направо и более круто пошел вниз, и далеко впереди Кевин увидел сияние света.

Стало еще теплее. Он расстегнул еще одну пуговицу на рубахе, а потом, повинуясь странному порыву, скинул рубаху совсем. Огляделся. Даже освещенный этим новым ярким светом верхний свод пещеры был так высок, что совершенно терялся в царившем наверху мраке. Тропа стала шире и теперь спускалась вниз в виде широких ступеней. Он считал их – просто от нечего делать, – и двадцать седьмая ступень оказалась последней. С нее он шагнул на пол какого-то округлого помещения, очень просторного и освещенного ярким оранжевым светом, источник которого он так и не смог определить.

Кевин инстинктивно замер на пороге и сразу же почувствовал, как у него волосы встают дыбом, а сердце мощными толчками погнало кровь по телу. Это было еще не любовное томление, хотя он знал, что появится и оно, а просто воздействие мощных магических сил, которыми обладало это в высшей степени таинственное место.

– Светлы твои волосы, и светла твоя кровь, – услышал Кевин вдруг и резко обернулся.

Он ее не видел, да так и не заметил бы, если б она не заговорила. Не более чем в трех футах от него возвышалась грубо сделанная каменная скамья, вырубленная прямо в скальной породе, и на ней, почти согнувшись от старости вдвое, восседала морщинистая, уродливая старуха. Длинные свалявшиеся пряди неопрятных волос косицами падали ей на спину и свисали по обе стороны ее исхудалого лица. Узловатыми пальцами, такими же искривленными, как и ее позвоночник, она неустанно вязала что-то бесформенное. Заметив, насколько он ошеломлен, старуха рассмеялась громким визгливым смехом, широко открывая свой беззубый рот. Глаза ее, видимо, некогда голубые, теперь, замутненные катарактами, стали белесыми и слезящимися.

Ее бывшее белым платье теперь, покрытое пятнами и засаленное, приобрело совершенно неопределенные оттенок и форму и во многих местах было порвано. Сквозь одну из дыр он увидел пустой мешочек морщинистой груди.

Неторопливо и чрезвычайно почтительно Кевин поклонился ей, Хранительнице Порога. Она все еще смеялась, когда он поднял голову, и слюна текла у нее по подбородку.

– Сегодня Майдаладан, – сказал он.

Через некоторое время она успокоилась, глядя на него снизу вверх и не вставая со своего каменного сиденья. Спина у нее была настолько согнута, что ей приходилось выворачивать шею вбок, чтобы посмотреть на него.

– Верно, – сказала она. – Ночь Возлюбленного Сына. Вот уже семь сотен лет миновало с тех пор, как сюда являлся мужчина, да еще накануне Иванова дня. – Она ткнула куда-то одной из спиц, и Кевин увидел рядом с нею груду костей и череп.

– Я не позволила ему пройти, – шепотом пояснила старуха и засмеялась.

Он сглотнул застрявший в горле комок страха.

– И давно, – с трудом выговорил он, – ты здесь сидишь?

– Дурак! – выкрикнула она так громко и неожиданно, что он подскочил. «Дуракдуракдуракдурак», – эхом отдалось от каменных стен, и где-то высоко он услышал шуршание летучих мышей. – НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ЖИВАЯ?

«Живаяживаяживаяживая», – услыхал он, а потом стало так тихо, что ему было слышно лишь собственное дыхание. Он видел, как старуха отложила свое вязание – опустила его на пол, рядом с теми костями. Потом она снова, вывернув шею, посмотрела на него снизу вверх. В руках у нее осталась только одна спица, длинная, острая, потемневшая от времени. И нацеленная прямо ему в сердце. И вдруг старуха запела – чистым, но очень тихим голосом, так что никакого эха не последовало:

Светлы твои волосы, и светла твоя кровь,

Желтые кудри и красная кровь для Богини.

Назови же имя свое, моя любовь,

Настоящее имя – только им ты зовешься отныне.

И за тот краткий миг, что оставался у Кевина Лэйна, прежде чем он выкрикнул это имя, он успел вспомнить огромное множество вещей – что-то с печалью, а что-то с любовью и нежностью. А потом он выпрямился перед нею, Хранительницей Порога, чувствуя, как наполняет его магическая сила, и тяжкий вал плотского желания накатил на него, и он, не раздумывая, выкрикнул громко, заставив эхо Дан Мары вторить ему:

– ЛИАДОН! – И эхо зазвенело ему в ответ, и внутри у него мощным ростком проросла неведомая сила, и он ощутил чье-то дыхание, чье-то прикосновение, и лицо его точно овеял ветерок.

Старуха медленно опустила свою спицу.

– Да, верно, – прошептала она. – Проходи.

Однако он остался на месте. Сердце его теперь неслось вскачь, но больше уже не от страха.

– У меня есть одно желание, – заявил он.

– Ну, одно-то желание всегда найдется, – буркнула старуха.

Кевин сказал:

– Светлы мои волосы, и светла моя кровь. И кровь свою когда-то принес я в жертву в Парас Дервале, далеко отсюда и не сегодня.

Он ждал, впервые заметив, как переменилось выражение ее глаз. Они, казалось, вернули отчасти свою прежнюю ясную голубизну; а потом – но, возможно, этот оранжевый свет вокруг сыграл с ним какую-то шутку – ему показалось, что спина старухи распрямляется!

Той же спицей она указала ему куда-то в глубь пещеры. Неподалеку, у самого порога, Кевин увидел предметы, предназначенные для жертвоприношения: плоховато отполированный кинжал и грубоватую каменную чашу для жертвенной крови. Это были очень древние предметы, здесь находилась самая сердцевина мироздания. Рядом он заметил еще какой-то каменный столб, довольно высокий, ему по грудь; он торчал из каменного пола и завершался не обычной округлой вершиной, а вытянутым и чуть кривоватым крестом. Рядом с жертвенником и стояла та каменная чаша, немногим больше обыкновенной чайной чашки. Когда-то у этой чаши было две ручки, но одна давно отбилась. Никаких украшений; простая и грубая чаша была исключительно утилитарна, и Кевин даже предполагать не смел, насколько это древний сосуд.

– Проходи, – повторила карга.

Он подошел к камню и осторожно поднял с пола чашу. Она оказалась очень тяжелой. И за эти мгновения ему снова вспомнилось огромное множество вещей; воспоминания пришли к нему откуда-то из прошлого и светили, точно огни долгожданной пристани на далеком берегу или огни родного города, когда на него оглянешься ночью с заснеженного холма.

Он чувствовал себя отчего-то очень уверенно. Ловким неторопливым движением он наклонился над жертвенным камнем и прильнул щекой к кресту. Едва ощутив боль и поймав падающие капли крови в чашу, он услышал сзади какой-то вой и улюлюканье. Это были дикие вопли радости и печали, слившиеся воедино и то затихавшие, то снова усиливавшиеся, и он почувствовал, что обретает наконец свою истинную силу.