Шаги в глубину - Сергей Цикавый

Как-то так я это себе представила. Главное, чтобы у Карпцовой сложилось то же впечатление.

— …и третья Лиминаль тоже показала, что действовать в условиях облучения — это п-проблема. Так что скажете?

Карпцова задумчиво гладила переносицу двумя пальцами, глядя мимо Дональда. Что-то она такое обдумывала, и мне очень хотелось, чтобы это была цена. Хотелось получить нужное и смыться поскорее. Доктор тем временем приняла решение.

— Любопытно. Вам повезло, дорогой гость. На тему «Лиминаль и радиация» я могу говорить сколько угодно. Есть пробелы, но, думаю, мы договоримся.

— Сколько?

— Пятьсот.

Ого. За пятьсот тысяч можно залить пакет сверхтоплива. С другой стороны, это проверка энтузиазма писателя. Дональд рядом со мной поерзал, вздохнул и открыл рот.

Я слушала их торговую дуэль через слово, меня больше интересовала достоверность беседы. Обормот дважды погорел на интонациях, а вот Карпцова держалась ровно, цену сбрасывала жестко и скупо, и чем дальше, тем больше крепла уверенность, что ее видимый возраст надо увеличивать не прибавлением, а умножением.

— Четыреста пятьдесят три, — подвел итог Дональд.

Карпцова звонко рассмеялась и подняла бокал с настойкой.

— Это было совсем не плохо. Подрабатываете извозом и перевозками, Валкиин?

— П-приходится, — улыбнулся Дональд. — Хобби — дорогое развлечение.

Еще одна милая улыбка.

— Я могу п-посмотреть хотя бы начало данных?

И еще одна улыбка. Бодро свистя, подкатился кибер с подносом, на котором лежал маленький приборчик — вроде, терминал доступа к домашним ресурсам. Докторша потанцевала пальцами на голографической панели и, все так же приятно улыбаясь, протянула устройство Дональду.

— Момент, — сказала я, опережая руку «босса».

Обормот, может, не в курсе, но голографическими примочками можно подсадить в мозг такую программу, что он начнет свою жизнь сначала пересказывать. И это вам не напитки, такую дрянь на расстоянии не просканируешь.

— О, я все ждала, когда же вмешается охрана, — сказала Карпцова, без возражений передавая терминал мне.

Я прогнала контрольную последовательность и успела найти подозрительный пусковой ярлык, реагирующий на зрительный контакт, за секунду до того, как ярлык сработал. Это было как беззвучный удар под дых. Защитные структуры визиров скафандра едва не сломало — собственно, будь это не инквизиторская модель, меня бы сейчас безоговорочно подчинило электронной воле.

В глазах рябило, а прямиком в мозг рвалась тонкая сканирующая веточка.

«Так вот ты какая, док».

Вариант действий номер один: отбросить ментальный щуп, учинить бардак. Первое по очевидности, последнее по разумности. Номер два: принять щуп, изолировать его волей и старательно изображать подчинение. Логично, так можно больше узнать о намерениях Карпцовой и попытаться обойтись малой кровью. Номер три… А черт, упорная дрянь!

«Ба-бах».

Мое тело старательно изучало терминал, как того и хотел ментальный вирус, а он умел убеждать. Вот чего он не умел, так это отличать сломленную жертву от притворяющейся. Сильный примитивный засранец.

«Медленно передай терминал своему хозяину».

Я протянула руку.

«Измени выражение лица».

Я улыбнулась.

«Скажи: «Все в порядке»».

— Все в порядке, — доложила я «боссу».

«Сиди смирно».

Да легко.

Вирус ползал по моему сознанию, и я создала «карман» для него. Это, знаете ли, больно, но вычищать потом осколки кода паразита — вообще финиш. Сиди тихо, мразь, и чтоб ни звука.

Дональд пощелкал по терминалу, и тут его скрутило.

Я смотрела перед собой, понимая, что просчиталась, когда Карпцова встала и подошла к «боссу». На меня она только взглянула.

Черт, доктор, ты слишком веришь технике.

— Дональд, ты меня слышишь?

«Дональд»? Да что творится-то, а?

Мария Карпцова села рядом с ним на диван, пока я пыталась сообразить, что происходит. Судя по реакции обормота, его просто парализовало: вон он, так и сидит, прикипев к экрану, мышцы шеи напряглись, вена вздулась. А вот что творит идиотка?

— Слушай меня, Дональд, и запоминай, — тихо сказала доктор Карпцова. — Это все, понимаешь? Здесь все.

Я медленно потянулась к поясу. Сейчас выстрел из ударника в плечо — отрастишь новое, милочка, — и опрокидываем стол, Дональда кидаем за него.

Ничего из запланированного я не успела. Открылась дверь, и вошла давешняя девица в большом шлеме, которая здесь кто-то вроде начальницы охраны, и это был конец, и я ничего не успевала…

— Ты? Что…

Доктор медленно вставала, глядя на вошедшую, а та одним движением бросила ее назад на диван. И я поняла, что мне лучше повременить еще чуть-чуть, но руку незаметно сдвинула. Была у меня однозарядная заначка, скрытая тяжелыми складками плахитьи.

— Именем Черного трибунала, приказываю оставаться на месте.

«Ого». Вот и все, что мне удалось выдавить из мозга, а «зеркальный шлем» продолжал:

— Вы обвиняетесь в попытке продажи информации, принадлежащей Империи, в преднамеренном нарушении режима памяти…

Это было страшно, ведь «черные» имеют право казни на месте.

— …по совокупности — смерть, — закончила Гончая, щелкая по запястью. — Знаете, доктор, я уже перестала верить, что это случится. Мне надоела «подработка» в вашей охране.

Гончая вынула из локтевого кармана витую двойную спираль — клейнод «почетной казни» — и размашистым движением пробила грудь доктора Марии Карпцовой, которая так ничего и не сказала. Ее тело, извиваясь, сползало с дивана, а зеркальный шлем повернулся ко мне.

— Пособники преступления, — сообщила Гончая в пространство.

То есть на самом деле это для протокола, но выглядело все равно мерзко.

— Неустановленный мужчина. Парализован с неизвестной целью. Парализованная женщина…

Гончая шла ко мне, и ее забрало-зеркало тускнело, испаряясь вместе со шлемом. Передо мной оказалось лицо, покрытое серебряной сеткой татуировки. За бледным сиянием еще угадывалась та, которая вечность назад была самой-самой в космоходном училище.

Староста курса Джахиза Фокс.

Ну, здравствуй.

— Беглый инквизитор Александра Кальтенборн-Люэ, оперативный псевдоним — «Утренняя Звезда».

Джахиза смотрела на меня с грустью, потому что это не лучший повод встретиться с сокурсницей. А еще из-под ветвящихся символов проглядывали веснушки, и это было совсем на грани фола — словно запертое в клетку лицо доброй, в сущности, девчонки.