Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

— Что?

Они смотрят друг на друга.

— Это была овца, — говорит Гройне.

Я гляжу на неё, пока она не может сдержать ухмылку.

— Это случилось за несколько недель до нападения. Она заболела. Тадг выхаживал её почти месяц, один. Он очень привязался к ней, и когда она умерла…

— Овца, — повторяю я мрачно.

— Овца, — подтверждает Ончу.

Я закрываю глаза и после долгого, недоверчивого выдоха снова смеюсь. В этом смехе — облегчение, радость, отпущенное горе и сотня других чувств, которые я даже не могу назвать.

— Это совсем не смешно, — обиженно говорит Тадг в стороне.

Я оборачиваюсь к нему и обхватываю его голову в объятиях, хотя он и пытается вырваться. — Мне очень жаль об овце, Тадг. Но я так рад тебя видеть.

Он ещё секунду борется с моей хваткой, потом сдаётся и обнимает меня в ответ.

— Мы хотели увидеть тебя, прежде чем уйдём. Мы уходим через несколько часов, — говорит Гройне слегка извиняющимся тоном. Она пожимает плечами в ответ на мой взгляд. — Ферму нужно отстраивать. И теперь, когда войска Фиахры разбиты, опасности нет. — Она делает паузу. — Ты мог бы вернуться с нами, если хочешь.

— Ты мог бы делать всю нашу работу теперь, когда у тебя две руки, — добавляет Ройшин.

Я показываю ей язык в ответ на её ухмылку. Медлю, бросая взгляд на Тару, которая уже поняла, что я занят, и непринуждённо болтает с парой старших воинов неподалёку. В этом предложении есть смысл и некоторый соблазн. Обещание более простой жизни. Более счастливой жизни.

И всё же я не могу не вспомнить тот последний разговор с отцом. Плохая удача — это знать об этих течениях, но уметь лишь тонуть в них.

— Мне нужно быть здесь, — говорю я Гройне. В этом есть печаль, но и уверенность тоже.

Она чуть улыбается и кивает. Она уже знала ответ.

— Но мы все здесь сейчас, сегодня, — добавляю я. — И ничто не мешает нам разделить трапезу вместе, прежде чем вы уйдёте.

Улыбка Гройне расцветает в нечто тёплое, и Ончу хлопает меня по спине. — Мне бы это понравилось, — говорит он грубовато. Дети также с готовностью кивают в знак согласия.

И мы вместе возвращаемся в замок.

ПОХОРОНЫ ОТЦА ТОРЖЕСТВЕННЫ, МНОГОЛЮДНЫ И ПРЕКРАСны.

Жители Каэр Арас не знали его, но Тара сказала им, что он был королём, и потому они относятся к нему соответственно. Мы выступаем в сумерках. Он завёрнут в белую ткань. На шее — единственный витиеватый золотой торк. Я помогаю медленно нести его по улице от центра Каэра, поддерживая на плече, удерживая настоящей рукой. Напротив — Тара, позади нас — Конор, Миах, Фергус и Шеанна. Сквозь ткань я чувствую его тело, и хоть оно холодное и застывшее, я всё равно несу его с любовью. Я знаю, что его больше нет, что он ничего не чувствует. Но я всё равно веду себя так, словно может.

Пока мы идём, люди выстраиваются вдоль дороги и поют. Плач низкий и скорбный, пронзительно красивый. Нет слёз, нет рыданий — они были бы неуместны, ведь они не знали этого человека. Это зрелище — для живых. Это зрелище — для меня. Оно значит больше, чем я могу выразить словами. Снова и снова оно приносит слёзы на мои глаза, пока мы медленно спускаемся с холма и выходим за ворота.

[]Зажжены факелы, выстроившиеся вдоль пути к озеру. Небо окрашено золотом и пурпуром, клочья облаков ловят этот цвет и отражаются в недвижной воде. Погребальный костёр — у берега. Мы кладём на него тело моего отца. Мне вручают факел. Я стою. Знаю, что все смотрят, но не хочу этого делать. Не хочу отпускать.

Я тянусь вперёд, наклоняюсь и сжимаю его плечо. Так же, как он сделал со мной — в конце.

Я подношу факел к хворосту и отступаю, чтобы встать рядом с Тарой и остальными.

Пение не прекращалось, и по мере того, как пламя поднимается выше, оно достигает апогея — печальная, сильная мелодия, уносящаяся эхом над темнеющей водой.

Я плачу. Я не хотел. Хотел быть сильным перед всеми. Хотел показать этим людям их стойкого драои насцеанна. Но я ничего не могу с собой поделать. Голова опускается, я задыхаюсь, и слёзы текут, пока музыка нарастает.

Рука в моей. Тары. Я сжимаю её, держу крепко среди боли.

А потом вокруг меня мои друзья. Образуют защитный круг. Склонив головы близко к моей. Руки вокруг меня. И я отпускаю. Я плачу. Я плачу по отцу, которого считал потерянным много лет назад, а теперь потерял по-настоящему. Я плачу так, как никогда не плакал после Суус, потому что мне так и не выпало возможности попрощаться. И прощаться вот так — больно. Это больно.

Мои друзья держат меня. Терпеливо. Просто будучи рядом.

Когда я наконец заканчиваю, пение умолкло, огонь догорел и большинство разошлись. Я вытираю глаза и смеюсь с лёгким смущением и улыбаюсь друзьям, стараясь показать, как много они для меня значат. Тара всё ещё держит мою руку. Я обнимаю её долгую минуту, затем нехотя расплетаю наши пальцы.

Мы убираем пепел и собираем кости отца, сожжённые дочиста и белые. Затем нас шестеро идём в тишине вдоль берега. Прочь с тропинок, меж деревьев — теперь путь нам освещают лишь наши факелы.

Мы идём двадцать минут. Роща застаёт меня врасплох, когда мы входим в неё. Большая, тихая и живописная, совершенно оторванная от внешнего мира, несмотря на близость к Каэр Арас. Каирны возвышаются на расстоянии друг от друга. Над их входами — красиво украшенная каменная кладка.

Тара ведёт меня к одному, немного в стороне. Над его аркой вырезан символ, выполненный с тщанием и мастерством. Три завитка, соединённых в центре.

Я бережно кладу его кости в их последнее пристанище. Мы закрываем каирн и запечатываем его. Остальные отходят, но Тара и я стоим там, просто глядя на него.

[]— Я видел это прежде, — говорю я тихо, касаясь завитков серебряной рукой. — Что это означает?

— Трискелес? Многое, в зависимости от толкования. — Тара смотрит на символ. — Здесь? Что он был не от мира сего, но принадлежал ему. Я выбрала его как знак чести и уважения.