Семь чудес и ключи времени - Питер Леранжис

– Э-э, профессор Бегад, – неуверенно начал я, вновь кладя руку на камень, – можно я возьму его к себе в комнату? Изучу получше.

Он с любопытством посмотрел на меня.

– Конечно. Но имей в виду, тебе еще очень и очень долгое время придется мириться с моим постоянным присутствием рядом.

От этого замечания меня передернуло.

Сунув камень в карман, я отметил, что он теплый.

* * *

– Не нравится мне, как он говорит о Вендерсе, – сказал я в столовой, поднимая камень к огромной люстре, похожей на голову Медузы Горгоны.

– А мне не нравится, как он вообще говорит, – добавил Марко. – И что он имел в виду под постоянным присутствием рядом?

Мы вчетвером сидели за угловым столиком в столовой. Если верить Эли, здесь микрофоны, установленные в люстре, оказывались бесполезны. Тот огромный банкетный стол, накрытый в мою честь в первый вечер, оказался составлен из множества квадратных столиков, которые теперь вновь были рядами растравлены по залу. Многие были заняты, за ними сидели, склонившись над какими-то бумагами, ноутбуками, планшетами и другими устройствами, самые разные люди, все с головой погруженные в разговоры.

– Пустые фантазии сломленного горем отца, – повторил Касс, имитируя голос профессора Бегада. – Что он вообще знает о боли из-за утраты дорогого человека?

Эли пожала плечами:

– Может, и знает. Он достаточно пожил, чтобы успеть похоронить родителей, ну или хотя бы дедушек и бабушек.

– Да в нем сочувствия – как в дохлой селедке! – воскликнул Марко. – И мне все равно, пусть даже он это услышит!

Я все это время не отрываясь смотрел на слова, написанные на камне, их расположение не давало мне покоя.

– Ребят, – наконец сказал я, – вам не кажется, что здесь что-то зашифровано?

Эли наклонилась, чтобы взглянуть поближе:

– Звучит странно. Хотя, может, это какой-то современный белый стих. Вроде как он весь в бездонном отчаянии, воет ветер, льет дождь, не за что уцепиться, даже песка нет… А он ничего не может поделать с обстоятельствами, подобно жалкому прутику склоняется под их гнетом… Прямо как в «Ромео и Джульетте». Кстати, лучшей интерпретации, чем у Дзеффирелли, не сняли до сих пор, но разговор не об этом. В любом случае он явно скорбит о своем сыне. Настолько сильно, что, возможно, даже мечтает о собственной смерти, чтобы наконец освободиться от этого.

Мы все пораженно уставились на нее.

– Ты это только что придумала? – спросил Марко.

– Отурк, – сказал Касс. – На уроках литературы я буду сидеть с тобой.

Эли покраснела.

– А что насчет расстановки слов? – вернул я их к реальности. – Вам не кажется, что они очень странно выглядят? Будто поделены на две колонки, одна под именем «Бёрт», другая – под фамилией «Вендерс».

Касс тоже наклонился к камню:

– Думаю, это просто так выглядит. Камень неровный и скошенный к краям.

И они переключились на другие темы, обсуждая успехи Марко в боевых искусствах, улучшения, которые Эли внесла в систему безопасности Института Караи, и способность Касса по памяти воспроизвести топографическую карту морского дна вокруг острова. Все трое умирали от желания поскорее вернуться завтра к тренировкам.

Помешанная кинофанатка, Мистер Память и Атлет Столетия.

Никто не воспринял мою идею всерьез.

Я понял, что, должно быть, чувствовал Герман Вендерс. Бездонное отчаяние. Ничтожный прутик.