О пользе проклятий - Оксана Панкеева

Кантор повернулся посмотреть, как дела у девушки, а то после выстрела что-то подозрительно тихо стало. И удивился в очередной раз, хотя удивляться, собственно, было нечему.

– Чего ты стоишь? – сказал он, поднимая свой плащ и подходя ближе. – Прячь оружие, и пойдем дальше.

– Ага… – растерянно сказала она и сунула пистолет в карман. Прямо так. Ох уж эти испуганные женщины… – Да, конечно пойдем… С тобой все в порядке? У тебя рукав в крови.

– Все в порядке, просто запачкался. Достань оружие и посмотри, ничего ли ты не забыла, а то мне кажется, оно может у тебя прямо в кармане выстрелить.

Кантор наклонился, вытер нож об одежду ближайшего грабителя и спрятал в ножны. Ольга по-прежнему стояла, не двигаясь, и во все глаза пялилась на покойника.

– Что ты так смотришь? – спросил Кантор. – Он уже ничего никому не сделает. Кто тебя учил стрелять?

– Король… – деревянным голосом ответила девушка. – А я его насмерть убила?

Ах вон оно что! Как до него сразу не дошло!

– Это что у тебя, первый? – уточнил он свою догадку. Она молча кивнула. Да, это серьезно… Хоть бы не разревелась… он обнял ее за плечи и повел прочь. – Пойдем, тут по пути есть одна поганенькая забегаловка, купим что-нибудь выпить. Расслабься, ничего страшного не случилось.

– Знаешь, – обиженно отозвалась она, дрожа, как от озноба. – Может, для тебя это ничего страшного… Может, ты это делаешь каждый день… А я только что убила человека.

– Нашла о чем переживать! Знаешь, что бы он с тобой сделал, если бы ты его не убила?

– Догадываюсь.

– Вот то-то. Не переживай и не бери дурного в голову. Я тоже когда-то начинал. После первого десятка все это проходит.

– Спасибо, – с убийственным сарказмом ответила она. – Уж не полечиться ли мне прямо сейчас?

Кантор засмеялся и стиснул ее плечо. Ничего, нормально. Похоже, обойдется без истерики.

– Ты отличная девчонка, – сказал он. – С чувством юмора у тебя проблем нет.

Она вздохнула и прижалась к нему чуть крепче.

– Пойдем в твою забегаловку. Надеюсь, там к нам никто не прицепится?

– Да нам с тобой никто не страшен! – снова засмеялся он и вдруг поймал себя на странном желании остановиться и… Да нет, не может такого быть. Что это с ним, в самом деле!

«Может-может, – сказал внутренний голос. – Не выпендривайся, остановись и немедленно обними девушку как следует. И поцелуй. Хочешь ведь».

«Не дождешься!» – огрызнулся Кантор.

– Почему ты замолчал? – спросила Ольга. – Не молчи, говори что-нибудь. А то мне становится страшно.

– Не бойся, – сказал он и остановился.

Повернул ее лицом к себе и обнял. Она тут же прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо.

«О небо, что я делаю, – подумал он, чувствуя, что реагирует на это так же, как любой нормальный мужчина, две луны не видевший женщин. – Только не это, только не посреди улицы… Только не я! Этого не может быть! Ну, славная девушка, симпатичная, необычная, но это же не причина, чтобы вот так, ни с того ни с сего, после стольких лет вдруг вспыхнуть таким желанием, что того гляди пуговицы со штанов поотлетают… Да скольких таких славных и симпатичных он даже не заметил, проходя мимо, сколько их ушли несолоно хлебавши после напрасных попыток с ним заигрывать, и вдруг… проснулся, спящий красавец! Нашел время! И, что самое ужасное, она ведь это чувствует, просто не может не чувствовать, как раз в нужном месте прижалась… Чувствует и продолжает прижиматься! Не понимает, что из этого может выйти? Или… хочет, чтобы так вышло?»

– Диего, – сказала она, не поднимая лица. – А почему о тебе говорят… ну, то, что неправда? С чего они так решили? Ты не любишь женщин? Или считаешь, что это безнравственно? Или у вас в Мистралии считается патологией не приставать к каждой даме? Ты же совершенно нормальный. Или это потому, что ты заколдован?

– Нет, – ответил он, пытаясь стиснуть пальцы на ее плечах. Непослушные пальцы не согласились и, категорически отказавшись замереть, заскользили по ее волосам, ушкам и небольшому участку шеи, не скрытому свитером. – Я… не знаю… Не спрашивай… Ничего не спрашивай, я сам ничего не понимаю… Можно я тебя поцелую?

Она молча подняла лицо и закрыла глаза.

Ну зачем она это сделала? Ну что ей стоило сказать «нет»? Ничего бы тогда не случилось. Перетоптался бы. Взял бы себя в руки и успокоился. А так…

В молодости это у него называлось «бросить вожжи». Тогда он делал это часто. Забыв обо всем на свете, с головой бросался в безудержный разгул, длившийся иногда несколько суток. Отдавался веселью и наслаждениям, окунаясь в них, как в океанские волны, ни о чем не заботясь и не боясь утонуть. Пил вино, пел песни, любил женщин, носился галопом, танцевал – и все это в одном лихом порыве, на лету, в состоянии непрекращающегося восторга. И остановить его было практически невозможно, пока это состояние не проходило само при очередном пробуждении в незнакомом месте с незнакомой женщиной и с головной болью. И с непременными словами: «Ни хрена себе я погулял…»

После первого поцелуя Кантор забыл, кто он такой и что здесь делает, и «бросил вожжи».

Они целовались на темной улице, освещенной лишь полной луной и слабым светом единственного освещенного окна где-то под самой крышей одного из домов. Он забылся настолько, что начал уже искать, где расстегиваются ее голубые штаны, но она отвела его за руку и мягко сказала: «Ну не здесь же!» То есть в более подобающем месте она бы не возражала против продолжения, вдруг понял Кантор, слегка опомнившись, и впервые за много лет ему стало всерьез страшно.

«Домой, придурок! – вскричал внутренний голос. – Скорее, пока стоит, бегом тащи ее домой и продолжай!»

«Пошел на… – возразил Кантор скорее из чувства противоречия, чем из несогласия. – Этого еще не хватало».

«Дубина ты, она же хочет!»

«Да мало ли чего женщина хочет спьяну и с перепугу?» – снова возразил Кантор, а вслух сказал:

– Извини, я немного… забылся… Мы, кажется, собирались пойти выпить.

Он всерьез полагал, что таким образом им удастся отвлечься и забыть о внезапном порыве, толкнувшем их в объятия друг друга прямо посреди улицы. Ошибся, товарищ Кантор. Катастрофически ошибся. Не надо было шляться по забегаловкам…. Вернее, пить больше не надо было, вот из-за чего все случилось, но, когда слегка пьян и когда уже бросил вожжи, разве придет в голову считать выпитые рюмки да еще и думать о возможных последствиях?

Они что-то пили в подозрительной забегаловке, закусывая дымом и традиционными солеными орехами, и где-то после третьей он забыл о своих робких намерениях вести себя как подобает достойному кабальеро. Уже не смущаясь и не удивляясь себе, он вслух рассказывал ей, как она ему нравится и какая она необыкновенная и удивительная… Даже, кажется, о том, как безумно он ее хочет, но на этой стадии поручиться за точность своих воспоминаний он уже не мог. А она сказала, что ей с трудом во все верится, поскольку происходит как в кино. Потом она объясняла ему, что такое кино, но он плохо понял, поскольку был уже слишком пьян, чтобы понимать всякие умные вещи. Потом он рассказывал ей мистралийские политические анекдоты – нашел же, что рассказывать даме! – и уже дошел до того, что начал исполнять в лицах фрагменты из запрещенной в Мистралии пьесы «Путь наверх». Правда, политика ему быстро надоела, видимо потому, что дама понимала в ней ровно столько, сколько он в кино, и Кантор плавно перешел на любовную лирику. Начал, кажется, с классики, а потом, забывшись, декламировал вслух на все заведение любимые когда-то стихи на всех языках континента, в том числе, кажется, на хинском… Его понесло настолько, что он начал было даже петь, решив почему-то, что раз в Ольгином мире барды с такими голосами сходят за певцов, то почему бы и ему не попробовать? Неизвестно, до чего бы он еще дошел, но в краткий момент просветления вдруг заметил, что все наличные дамы почему-то собрались у их столика, а все мужчины начали на это неодобрительно посматривать. Провоцировать еще одну драку у него не было никакого желания, поэтому он напомнил даме о том, который час, и предложил проводить ее домой.