Отрок московский - Владислав Русанов

Бурый рванулся из последних сил, распахнув до предела пасть…

Обе задние лапы белого медведя врезались ему в брюхо, подняли в воздух, отбросили на пару саженей.

От удара пошел гул по земле, дрогнули и закачались столетние сосны.

А перехитривший противника белый был уже рядом.

Врезал справа.

Слева!

Клацнул зубами возле уха.

И бурый побежал. Трусливо и позорно. Только вихляющийся зад мелькнул между деревьями.

Победитель посмотрел ему вслед. Постоял, унимая тяжко вздымающиеся бока, а после вразвалочку направился в кусты. Здесь, в заснеженных зарослях ежевики, чьи колючие стебли расступались, окружая маленькую полянку, торчал старый пень. На очищенном от коры и луба боку пня виднелся рисунок: громовое колесо со спицами, загнутыми противосолонь. Кто-то звал его коловратом, кто-то солнцеворотом, кто-то перуновым колесом.

Знак белел свежими царапинами – нарисован совсем недавно, – а из середки колеса торчал нож с костяной рукояткой.

Белый медведь внимательно обнюхал черенок ножа, еще хранящий запах человеческих рук. Присел. И вдруг, с ловкостью, удивительной для многопудовой туши, скакнул через пень. Еще в полете он сжался, стремительно теряя шерсть. Мелькнули худые, но жилистые плечи, впалый живот и тощие ягодицы.

На снег, перекатившись через плечо, упал человек. Седой как лунь, длиннобородый.

Зябко поежившись, он запустил руку под корни пня и вытащил просторные домотканые штаны, рубаху, расшитые бисером унты. Не спеша облачился, перетянул лоб кожаным ремешком, разгладил бороду. Еще пошарил в тайнике. Вынул одежду потеплее. Что-то вроде епанчи. Встряхнул, накинул на плечи, а пришитый к вороту куколь[71]сбросил за спину. Здесь же, присыпанные снегом, лежали широкие лыжи, обтянутые собачьим мехом.

Выдернув нож из древесины, старик тремя быстрыми движениями стесал рисунок. Встал на лыжи и решительно зашагал к месту недавней схватки, а после, по отчетливо заметному следу шатуна – и дальше в лес.

Заснеженные ели, казалось, расступались перед лыжником и смыкались за его спиной.

Пару раз старик, бегущий легко, словно юноша, останавливался и приглядывался к следам. Покачал головой, заметив капельки крови. Но вскоре алые пятнышки на снегу перестали попадаться. Где-то через полверсты отпечатки широких медвежьих лап стали смазанными, «обросли» длинными бороздками, выказывающими усталость зверя. А еще через четверть версты бурый сделал лежку.

Тяжелая туша глубоко впечаталась в снег. Видно было, что зверь долго елозил на одном месте – даже выковырял желтую палую хвою, разбросав ее поверх наста. Кое-где снег подтаял, а потом опять схватился блестящей корочкой.

От вмятины неровной цепочкой тянулись уже не медвежьи, а человеческие следы.

Старик-оборотень ускорил шаг. Поправил висящую на боку небольшую, но туго набитую котомку. Сейчас он напоминал вставшую на горячий след лайку. Уходивший от него человек терял силы с каждым шагом. Несколько раз падал, оставляя отпечаток ладони и колена. И вот, наконец, чуткое ухо преследователя различило сдавленный стон за ближайшей валежиной.

Он остановился, снял лыжи и, проваливаясь в снег по колено, пошел на звук.

Белое тело лежащего ничком человека почти не выделялось на снегу. Плечи в ссадинах, на ребрах – кровоподтек. Русые, спутанные волосы слиплись от пота и уже подернулись инеем.

Старик развязал котомку, вытащил оттуда скомканные тряпки: штаны, рубаху, онучи. Бросил около головы лежащего человека. Тот, несмотря на видимую слабость, пошевелился. Скосил глаз.

– Не спи – замерзнешь… – усмехнулся старик. В его выговоре чувствовалось что-то не русское. Самую малость, но иноземца, даже очень хорошо выучившего русскую речь, сразу слыхать.

– Кто ты? – запекшимися губами прошептал голый. Сплюнул тягучей слюной.

– Можешь звать меня Финном, мальчик.

– Какой я тебе мальчик? – Лежащий приподнялся на локте, потянул под себя одежду.

– А для меня все, кто сейчас живут, – дети малые, – старик разгладил бороду.

– Я тебе не мальчик, – твердо проговорил побитый.

– Ну, не хочешь, чтобы мальчиком звал, – веди себя как муж взрослый. Тебя как зовут?

– Любослав.

– Одевайся, Любослав. А там костер разведем, будем говорить. Разговор нам с тобой долгий предстоит.

– О чем?

– О твоих новых способностях. И как их обуздывать.

Любослав рывком сел. Сунул голову в ворот рубахи.

– Мы теперь одной веревочкой связаны, – продолжал Финн. – Хочешь прожить долгую жизнь, будешь меня слушать. Не хочешь – смерды тебя на рогатины поднимут. Или князь псами затравит.

– А! Мне теперь все едино! Или в омут головой, или пускай уж на рогатины берут.

– Зря ты так… – Старик покачал головой. – Покаяться никогда не поздно. А лишнего нагрешить я тебе не дал. Ты онучи мотай, а уж с лаптями – извини, не нашел…

– Да ладно! Я и босой могу… Погоди, Финн! Что ты там про грехи говорил? Ты что, монах?

Старый оборотень усмехнулся:

– Нет, я не монах. Хотя и заповедей не нарушаю.

– А я вот нарушаю…

– Кто из нас без греха? Так Иисус говорил? Ты многих убил, Любослав?

– Одного, – бывший атаман разбойников отвел взгляд.

– Вот и расскажешь. – Финн вернулся к лыжам. – Идем?

– Идем… Погоди! А ты, значит, тоже? Я хотел сказать… То есть… это… спросить…

– Тебе интересно, кто был белым медведем, который не дал тебе окончательно в человеческой крови замараться? Я был. Остальное после расскажу. Не знаю, как ты, а я уже проголодался. Идем!

Он пошел, не оглядываясь. Знал, что Любослав не отстанет. Теперь их судьбы слиты, как струи воды в ручье. Если у молодого оборотня на плечах голова, а не горшок с кашей, он будет прислушиваться к советам наставника.