Отрок московский - Владислав Русанов

Снегопад не прекращался. Пришлось зарезать одного коня. Жесткое жилистое мясо жарили на углях и варили в котле. Брат Антуан невесело шутил: хорошо, мол, и остальных дорезать, чтоб животные не мучились. Они-то в чем виноваты?

На Трех Волхвов, так и не дождавшись панацеи, умер брат Рене.

Горячка и застуженные легкие. Вдобавок сильное истощение. Ласковое солнце Прованса и Гаскони могло бы удержать его на краю, сладкое вино с парным молоком – поставить на ноги, а обильная еда – вернуть к полноценной жизни, сказал брат Эжен. Увы, ничего из вышеупомянутого в замке Грауерфелс не нашлось.

Брат Жиль не успел повоевать в Святой земле и все же видел немало смертей за свою жизнь, но коленопреклоненных братьев в мрачном, почти не освещенном зале замка, где со стен свисают истлевшие знамена с непонятными гербами, а в углах притаились длиннющие космы паутины, запомнил навсегда.

Гулко и торжественно падали слова брата Антуана, взявшегося читать заупокойную мессу:

– Requiem aetemam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis…[92]

Брат Рене де Сент-Клэр лежал прямой и гордый в сером саване, сшитом из старого, затертого до дыр полотна. Истово крестился францисканец. Понурив головы, стояли сержанты. Слуги казались напуганными и притихшими.

«Первый», – подумал тогда Жиль. И губы молодого тамплиера помимо воли прошептали, повторяя за командиром:

– Et lux perpetua luceat eis…

Через день состоялся их разговор с братом Антуаном.

Старший храмовник смотрел с отеческой улыбкой. Мягкой и чуть укоризненной. Брату Жилю даже пришла на ум притча о блудном сыне и мудром отце. Несомненно, де Грие знал что-то большее, чем было открыто им всем в тот памятный вечер в доме ростовщика на улице Старой Голубятни. Молодой человек не удержался и спросил об этом напрямик.

– Нет, – покачал головой брат Антуан. – Брат Гуго де Шалон не сказал мне ничего, чего бы не знали вы. А если бы и сказал, можете не сомневаться, я поделился бы полученными сведениями.

– Откуда же вы знаете, что мы исполним волю Великого магистра?

– А я не знаю. Человеку не дано предвидеть будущее. Но человек верит. И Вера порой творит чудеса. Помните ли вы, брат, что сказал Иисус апостолу Петру?

– Когда именно?

– На озере Галилейском.

– Он сказал ему… «Маловерный, зачем ты усомнился?»

– Но прежде он сказал ему: «Иди». И это главное. Если бы Петр не испугался, он пошел бы по водам рядом со Спасителем. И тогда в Святом благовествовании сохранились бы иные строки, нежели те, что мы читаем сейчас. Нужно верить. И я верю. Ведь не может быть, чтобы магистры и комтуры: Жак де Моле, Гуго де Перо, Жоффруа де Шарне, Жерар де Гоше, Готье де Лианкур, Ги Дофен – отдали себя на заклание просто так…

– Не грешно ли, брат Антуан, сравнивать людей со Спасителем? Пускай они вели праведную жизнь и…

– А я не сравниваю их с Иисусом Христом. Кто я такой, чтобы причислять кого бы то ни было к лику святых? Могу сравнить наших магистров с Роландом, прикрывающим отход войска в Ронсевальском ущелье. Это более уместно?

– Пожалуй… – кивнул д’О.

– Вот и хорошо. Они ценой своей свободы, а возможно, и жизни, прикрывают наш отход. Как можем мы не оправдать их доверия и их жертвы?

Де Грие проверил пальцем остроту клинка, покачал головой, вновь принялся водить туда-сюда оселком.

– И какие же из этого следуют выводы? – несмело проговорил молодой храмовник.

– Какие? Думайте сами, брат Жиль.

– Но…

– Думайте, думайте… А я погляжу, насколько ваши выводы совпадут с моими.

Д’О нахмурился. Признаться честно, он не любил много размышлять. В Орден вступил, свято веря в то, что Земля обетованная еще не потеряна для христианства, что европейские монархи способны сговориться между собой, как в старые добрые времена, что все рыцарские ордена на время забудут распри, перестанут плести интриги, а в едином порыве устремятся на Восток. К этому Жиль, третий сын небогатого рыцаря из окрестностей Анжу, готовил себя с детства. Учился без устали скакать верхом, с утра до ночи не снимать тяжелый хауберк[93], биться на копьях и на мечах, на двуручных секирах и моргенштернах. Он мог драться голыми руками и плавать, не снимая кольчуги. Будучи опоясан мечом, он доверял старшим братьям Ордена, полагая, что их дело – думать и давать приказы, а его дело – сражаться и выполнять распоряжения.

– Я думаю, что нам следует исполнить волю Великого магистра любой ценой! – твердо сказал он, расправляя плечи. – Даже ценой жизни.

– Это правильно, – кивнул де Грие. – А как вы думаете – что важнее для Ордена Храма: золото или знания, заключенные в книгах и свитках?

– Что важнее… – Жиль задумался на мгновение. – Серебро и золото можно добыть всегда. Утратив же тайные знания или священные реликвии, мы потеряем нечто бесценное, чего не купишь ни за какие деньги… – Но тут он вспомнил рассказ брата д’Орильяка, купившего бесценную рукопись за горсть медяков, и смущенно замолчал.

Но брат Антуан смотрел серьезно. Улыбка исчезла с его лица.

Старший рыцарь неторопливо отложил кинжал и точильный камень. Поднялся.

– А вы возмужали, брат Жиль, – сказал он. – Стали мудрее. Признаться, я несколько сомневался в вас. Молодой рубака, горячая кровь, юноша, воспитанный на рыцарских идеалах… Но теперь я уверен: вы поймете меня. Знаете, чем сейчас занят брат Эжен?

– Нет… – оторопело помотал головой молодой человек.

– Вместе с сержантами он закапывает в подвалах замка золото и бо́льшую часть серебра. За исключением толики, которая пригодится нам в пути. Дальше мы пойдем налегке. Едва лишь снегопад ослабеет. Два-три вьюка с самыми ценными книгами и, конечно же, с реликвиями, принадлежащими Ордену. Их мы обязаны доставить к русскому королю… А если выживем, то всегда сможем вернуться с сильной дружиной и обозом и выкопать мешки с золотом.

Д’О кивнул. Нерешительно помялся.

– Вы что-то хотели спросить, брат? – мягко поинтересовался Антуан.

– Да, – кивнул молодой рыцарь. – Могу ли я узнать, какие именно реликвии мы везем?

Де Грие широко улыбнулся.

– А об этом мы спросим брата Эжена. – Он подошел к окну. Порыв ветра бросил пригоршню снежинок сквозь узкую прорезь бойницы. Они закружились, оседая на бороде и волосах храмовника. И остались сиять алмазной пылью в свете факелов. – Признаюсь честно, я не ковырялся во вьюках. Но, думаю, у нас будет время поговорить об этом в дороге. И запомните, брат Жиль: «Ех oriete lux!»[94]