Связанные поневоле - Галина Чередий

Как так вышло вообще? Ведь у этого мальчика наверняка была семья, родители, и это их священной обязанностью было беречь его, защищать от всего мира до того момента, пока он смог бы делать это сам. Но они не справились. А может, даже не захотели это делать. Оставили его один на один со всей жестокостью вокруг, и в итоге я стою, склонившись над ним, и перечисляю в диктофон длинный список его повреждений.

Да, такие вещи случаются. Всегда случались, и, как ни прискорбно, наверное, всегда будут случаться, пока человечество не найдет способ выявлять подобное до того, как кто-то пострадает или погибнет. Но от того, что я осознаю реальное положение вещей, мне не становится менее больно и огромная тяжесть не перестает давить мне на плечи. Вот поэтому я и не хочу детей. Нет, я бы никогда не причинила боли своему родному существу и не позволила бы никому, скорее умерла бы. Но жизнь такова, что мы не можем предусмотреть все, и в ней есть тьма, от которой иногда невозможно защититься. Что, если не справлюсь? Как родители этого мальчика? Как мои собственные родители.

Голова разболелась нещадно, и я решила, наверное, впервые за все время, уйти пораньше, чем немало удивила своих ассистенток Я обещала Нести и Камилю поговорить с Северином. Но сегодня у меня не было на это сил. Да и он наверняка готовится к вечернему шоу или кувыркается с одной из этих крашеных… Неважно. Короче, ему сто процентов не до меня вечером. Позвоню утром. Боль сжала виски, и, сжав зубы, я надавила на них. Когда у меня последний раз болела голова?

Выбравшись из такси перед домом, я вошла и прислушалась к тишине. Легкий отзвук запаха Северина еще витал в воздухе. Похоже, он еще долго будет преследовать меня. Но, чуть принюхавшись, я поняла, что ошибаюсь, и пошла прямо к задней двери дома. Естественно, Монтойя обнаружился на моем внутреннем дворе, практически лежа в одном из плетеных кресел, сложив свои длинные сильные ноги на соседнее. На груди он пристроил бутылку с пивом. Початая упаковка стояла рядом, а на столе были какие-то бумажные пакеты. Смотрел он прямо на меня и молчал.

Я подошла, опустилась в противоположное от него кресло и умостила ноги рядом с его окованными железом сапожищами. Мы какое-то время смотрели друг на друга.

— Как прошел твой день? — наконец глухо спросил он.

Я промолчала. Что сказать? Что сегодня, глядя на то, что когда-то было живым, жизнерадостным мальчиком, я осознала, насколько на самом деле никчемна вся эта наша возня в песочнице? Все эти препирательства и выяснения, кто круче и сильнее морально и физически, и соревнования, кто лучше изгалится в том, чтобы достать другого и подчинить себе, показались вдруг ничтожной суетой перед тем фактом, что этот ребенок никогда не вырастет, никогда уже не пойдет в колледж, не станет тем, кем наверняка мечтал. Он уже не встретит девушку, не будет краснеть и потеть, ожидая свидания и мечтая о первом поцелуе. Никогда не женится и не увидит рождение своих детей. НИ-КО-ГДА. А все эти наши бодания — такая, по большому счету, ничтожная хрень. Да, видимо, эта работа не будет для меня легкой, если первый же день оставил меня настолько раздавленной.

— Хочешь пива? — кивнул он на упаковку у своих ног.

Я покачала головой.

— Зачем ты здесь? — посмотрела ему в глаза.

Монтойя ответил мне прямым взглядом, усталым и грустным, но в глубине его словно гудело глубоко спрятанное пламя.

— Может, просто не могу быть где-то еще, — ответил он. — А может, знал, что ты, как всегда, забудешь купить поесть, и решил не дать умереть тебе с голоду.

Мой желудок, как ни странно, до этого не подававший признаков жизни, вдруг громко заурчал. Я встала и пошла к дому, чувствуя напряженный взгляд Монтойи на своей спине. Хочу ли я, чтобы он остался сегодня? Не знаю. Знаю, что одна сейчас быть не хочу.

— Чур, тащишь свои пакеты внутрь сам, — сказала я, входя. — Я в душ.