Ночь на хуторе близ Диканьки - Андрей Белянин

– Стало быть, не сбрехнул наш рогатый чертяка, – удовлетворённо стиснул кулаки кузнец, расцарапанный так, будто он к той же Оксане не вовремя в баню заглянул, а там кроме неё ещё пять гарных дивчин мылись. К слову сказать, и Николя выглядел немногим краше, ибо колючий кустарник людей образованных и могущих назвать его по-латыни почему-то ничем не отличает и дерёт так же без малейшего уважения.

– Я первым пойду. – Николя кивнул в сторону тонкой жердины, заменяющей мостик.

– Та, може, я первым, паныч?

– Нет, не обижайся, но ты тяжелее. Если под тобой сломается, уже ни один на тот берег не попадёт.

– Так шо, значит, я толстый?!!

– Вакула, вот не начинай, – морщась, попросил начинающий писатель, ибо раз в году, на Масленицу, эта болезненная тема волновала кузнеца, как её ни топи. – Ты не толстый, ты здоровый.

– Так то вы думаете, шо толстый?

– Нет, ты тяжёлый. Понимаешь разницу? Не толстый, а тяжёлый. Мышечная масса, а не жир!

– То я в батьку пошёл, – сокрушённо вздохнул Вакула, на самом деле бывший вполне себе крепким и гармонично сложенным парнем.

Ну да, тяжелее, чем его друг-гимназист, что ж поделать? Модного слова «диета» в те времена в украинских сёлах попросту не знали и худобу почитали первым признаком нездоровья…

Николя улыбнулся и храбро поставил ногу свою на осиновую жердину. Хлипкий мосток дрогнул, но вроде бы держал. Подобно канатоходцу, коего в детстве видеть довелось в заезжем балагане, молодой человек шагнул вперёд и, расставив руки в стороны, быстро перебежал на противоположный берег. Жердь хоть и прогнулась под его весом, но вполне себе выдержала.

– Давай сюда!

– Иду, паныч, – без особого энтузиазма буркнул кузнец, ставя в свою очередь сапог свой на жердину. – Ох, спаси и помилуй, царица небесная-а…

Лучше б ему, видимо, и не говорить таких слов в этаком месте, ибо в тот же миг словно гром грянул среди ясного неба, дерево с ужасным треском переломилось под ногой его, и Вакула рухнул в реку. Чёрные, как дёготь, искры так и брызнули во все стороны! Николя замер столбом, не зная, что и поделать, когда сонная гладь у берега всколыхнулась и два огромных бревна, вильнув хвостами, скользнули к его другу.

– Крокодилы африканские… Откуда ж, мать их за химок и об стенку?!

Никто ему не ответил, хоть вопрос сей и не относился к тонкой философии или безответной риторике. А только в середине реки всплыл грозный и мокрый кузнец, в неслабом изумлении увидев перед собой две оскаленные жуткими зубами пасти…

– Я те покусаюсь, скотина зелена! Я те зараз усю харю набок заворочу! Я те хвост на рыло натяну, голым в Африку пущу и скажу, шо так и було! От яка ж подлюка зубастая-а…

Бледный Николя только и успел пригнуться, когда первый крокодил, длиной в три сажени, вылетел из реки с выпученными глазами и безмолвным криком «я больше не буду!». Второй гад был раскручен за хвост и отправлен широким махом транзитным рейсом в сторону родной Диканьки, где вроде бы как вполне себе успешно приземлился аж во дворе кумовой хаты.

Там же и был нещадно бит кумой, которая всем потом хвасталась новыми черевичками из неопознанной зелёно-жёлтой кожи. Да тока она в наших краях слывёт наипервейшей брехуньей, поэтому в сей истории с крокодилами лично ей веры нет…

– Ну ты, брат, суров, – с уважением протянул Николя, протягивая другу руку и помогая вылезти на берег.

Мокрый, злой, но вдохновлённый недавней дракой, кузнец довольно улыбался и был полностью готов к последующим приключениям. Тяжёлый мешок он в реке не упустил, более того, именно этим мешком и была, по сути, выбита добрая половина крокодильих зубов.

– Просушиться бы?

– Ну, друг мой, мы же в пекло идём, там и высохнешь. – Николя кивнул в сторону горящего невдалеке костерка. – А нас, похоже, ждут. Пойдём уже, неудобно так опаздывать.

Вакула недобро усмехнулся и, задвинув образованного приятеля за спину, на этот раз первым пошёл вперёд. Николя не протестовал. Если из-за широких плеч кузнеца ему не было видно флангов, то уж сам фронт он прекрасно обозревал, ровно на голову возвышаясь над тем же Вакулой.

И возвышаясь, естественно, только ростом! Кто бы позволил мне делить этих парней по значимости? Кто важнее, любимее, значимей, интереснее для уважаемого пана читателя – Вакула или Николя? Нехай каждый решает сам, а я с вами и спорить не стану…

– Здоровеньки булы, добри люди и недобри нелюди, – вежливо поздоровался единственный сын вдовы Солохи, снимая шапку и, как положено, кланяясь непонятно кому сидящим вкруг костра. Э-э, хотелось бы более точно знать, кто же там сидел? Но увы…

По общему силуэту вроде как гуманоиды, ежели хоть кто-то в Малороссии в те годы знал сие мудрёное слово. Одеты в чёрные и серые плащи с капюшонами, на манер католических монахов, из четверых сидельцев трое горбаты, лиц из-под капюшонов не видно, а к невысокому костру все четверо протягивают озябшие руки, более похожие на лягушачьи лапки с когтями.

– Так что же скажете, панове? Мы здесь не для того, шоб кого обидеть или каким ещё образом прогневать, а лишь спросить, что, ежели бы мы с товарищем присели к вашему огню?

Трое ничего не ответили, даже головы не повернули, зато четвёртый, с самым большим горбом, одним движением сунул в сторону кузнеца горящую палку, так что не отпрыгни тот в сторону, так свадьбе с Оксаной не бывать! Какой в ней смысл? Проще сразу на Восток метнуться, там евнухи в цене…

– Шо ж вы так неловко, шановни паны? – ничуть не обидевшись и даже припустив большей доброты в голос, вздохнул скромный кузнец. – Так шо, ежели, будь на то ваша милость, трохи подвинуться, шоб не в упрёк было сказано, хоть штаны после речки просушить. Уж больно вода в ей холодная-а…

И, не прерывая вежливых слов своих, поднял за шкирман того горбатого, одним лёгким, математически рассчитанным движением зашвырнув оного в недавно покинутую реку. А чего? Крокодилов-то там уже не было.

Вакула, не чинясь, занял освободившееся место, зябко потирая кулаки. Никто из остальных сидящих у костра не проронил ни слова, но в лягушачьих лапках мигом появились заточенные куриные кости…

– Минуточку, – поспешил деликатно вмешаться молодой гимназист, покуда не начался традиционный украинский махач. – Простите, забыли, извиняемся, вот же вам!

Он сунул руку в карман, вспомнив, для чего карманы предназначены, и, вытащив горсть медной мелочи, швырнул прямо в середину костра. В тот же миг все трое бросились с лютым воем разгребать горящие угли, вытаскивая себе по монетке.

Не удержавшись, Вакула кое-кому добавил ещё и пинка, для скорости и старания. Не будем судить его за этот вполне себе христианский поступок. Тем более что даже тот горбун, что был закинут кузнецом в реку, быстренько выбрался на берег и, расталкивая соучастников своих, кинулся ковыряться в огне. Обернувшись на миг к героям нашим, он откинул капюшон, явив друзьям своё получеловеческое-полусобачье рыло…