Эльфийский сыр - Екатерина Насута

– Украшением любуюсь, – сказал Чесменов. – Занятное колечко…

И вправду занятное. Маячок и заодно уж тревожный сигнал, дремлющий в хрупкой оболочке. Данька спрятала руку за спину и сказала твердо:

– Это секрет.

– Секрет – это важно, – согласился Яков Павлович. – Более того, у каждой уважающей себя дамы просто обязана быть парочка секретов. Главное – не пропустить тот момент, когда трепетные секреты юности, медленно мумифицируясь, становятся скелетами в шкафах… впрочем, что это я… леди, прошу…

На местном рынке было по-прежнему пустовато.

Пахло выпечкой. Меж рядов бродили люди и пара тощих собак весьма осоловелого вида. Данька, осмелев, умчалась куда-то вперед.

– И чего мы ищем? – поинтересовалась Софья Никитична, примеряя шляпку из искусственной соломки. Шляпка была литой и ощущалась форменным ведром, выкрашенным в ядовито-розовый цвет. Хотя, судя по встреченным на рынке дамам, и цвет, и фасон были на пике местной моды. – На что мне смотреть?

– На шляпки?

Чесменов тоже не молод, но с мужчин спрос меньше… и вовсе… Какая ерунда, однако, в голову лезет-то…

– Брось. – Софья Никитична позволила себе смутиться. Слегка… – Если я буду знать, что мы ищем… смогу искать это с меньшими… усилиями.

В фиолетовую шляпку голова почти провалилась.

А вот ядовито-зеленая, с листиками пластмассового плюща, села даже неплохо. Впрочем, продавщица, сонного вида женщина, лишь зеркало развернула и глаза прикрыла, позволяя Софье Никитичне самой ковыряться в развалах шляп.

– Вот те молодые люди…

– Глыба? – Софье Никитичне достаточно было лишь взгляда. – И те, которые с ним?

Люди в черных кожанках гуляли по рынку.

Как-то их… много? Пожалуй… трое. И вот там еще пара. Четверо мнутся у входа. Зачем столько? Еще двое нависли над старушкой, что продавала пирожки. А главное, что, пока Яков Павлович не сказал, Софья Никитична и внимания не обратила на то, что их здесь… столько?

– Все.

– И что искать?

– Не искать… взглянуть. Возможно… как бы это выразиться… – Яков Павлович протянул очередную шляпку с широкими полями и ягодами вишни, правда, огромной, размером со сливу. Краска с бочков ее облезла, поэтому вишнеслива казалась слегка плешивою. – Ощутить… близкую вам силу… энергию… понимаете, сложно быть пекарем и не испачкаться в муке. Образно говоря.

Шляпку Софья Никитична все же взяла, маленькую и почти без украшений.

Для Даньки.

А то не дело это, когда ребенок на солнце и без шапочки. В макушку напечь может.

– Тогда… идем. Думаю, стоит поздороваться с Глыбой. Все же мы были представлены и невежливо будет не подойти, – решила Софья Никитична, очки поправив.

И прислушалась.

Пока она не ощущала ровным счетом ничего, но Яков Павлович прав. Нельзя находиться рядом с тьмой и остаться чистым.

– Доброе утро, – поздоровалась она первой, решив про себя, что вряд ли Глыба знаком с подобными нюансами этикета. – А мы решили погулять и вас вот увидели. И подумали, что будет вежливо поздороваться. Вы отдыхаете?

Глыба покачнулся и уставился пустыми глазами.

Выдохнул…

Боги, он вообще знает, что у человеческой печени есть пределы? А стоматологи рекомендуют чистить зубы… хотя бы изредка.

– А… – протянул Глыба. – Здорово.

И лапищу протянул, которую Софья Никитична не отказала себе в удовольствии пожать. Удовольствие, конечно, было сомнительным, но случай того стоил.

Отклик она ощутила.

Знакомый отклик. Тяжелый… И сколько ж в нем тьмы?! Хотя теперь понятно, почему он столько пьет. Пусть дара нет, но чувствует эту тьму в себе, что жива она там, ворочается, пожирает или, скорее уж, дожирает душу. Вот Глыба и норовит залить боль водкой.

Не поможет.

Софья Никитична руку убрала и, улыбнувшись еще шире, поинтересовалась у стоящего за Глыбой парня:

– А вас как зовут? – И тоже руку протянула.

– Колька…

– Николай, стало быть…

Та же тьма.

– Владик…

А этого лишь краем затронуло, и морщится он, потому что прикосновение тьму растревожило. И страшно ему, и тянет бежать.

Но кровь уже пролил.

И…

Пусть Чесменов решает… с остальными здороваться не вышло, но по рынку Софья гуляла долго, с полным осознанием важности дела. Да и тьму, с которой успела познакомиться, она теперь слышала довольно ясно. И уже на берегу реки, такой знакомой, глянув в спину Даньке, которая, получив шляпку и мороженое, ускакала в закат, сказала:

– Они почти все замарались…

– Сильно?

– Глыба убивал. Много… и… сам. То есть своими руками… то есть… – Софья Никитична замялась, подбирая слова. – Не из пистолета или ружья. Эта кровь, пролитая прямо, не опосредованно…

Она позволила себе выдохнуть.

От реки несло тиной. В одном месте стена камыша и рогоза расступалась, выводя на длинную песчаную косу. Имелся здесь и настил, ныне облюбованный Данькой. Она плюхнулась на сизые доски, стянув старые босоножки, и болтала ногами в мутноватой воде.

– Есть еще несколько похожих, но слабее… Остальные… ты прав, нельзя быть пекарем, не испачкавшись в муке. На некоторых крови нет, но тьма их уже коснулась. И еще…

Софья Никитична сжала пальцы, позволив своему дару выбраться.

– Я не уверена, конечно… я все-таки учиться училась, но как бы… частным образом… и практики, сколь понимаете, не имела обширной. Но эта тьма… она не просто от пролитой крови. Боюсь, они коснулись чего-то очень-очень старого… и опасного.

Яков Павлович нахмурился.

– И нет. – Тьма распустилась на ладони шелковым цветком. – Теперь я точно не уеду.

На ирис похож.

Ночной.

Тот, который еще считают цветком некромантов.

– Красивый…

– Полагаешь?

Полупрозрачные лепестки шевелились. И подумалось, что впервые она показывает этот цветок не наставнику, человеку – если, конечно, человеку – хмурому и нелюдимому, согласившемуся учить Софью Никитичну лишь по просьбе императрицы, но… постороннему?

Или не совсем чтобы постороннему?

– Дар проявился довольно поздно, – призналась она. – И получилось… Понимаете, матушка моя природница. Батюшка – по земле больше… а тут вдруг темный дар. Скандал случился. Потом, правда, вспомнили, что некогда в роду батюшки был некромант немалой силы, но после дар ушел…

Да и сам некромантический передается весьма своеобразно.

– Но все одно… это же диво до чего неприлично. В те времена. Особенно девице… вот и… – Софья замолчала. Как объяснить молчаливое батюшкино неодобрение. Матушкин холод. Сестер, которые тотчас стали сторониться, будто она, Софья, не некромант, а…

Про то, как она стала вдруг чужой.

– Потом еще та история… почему-то сочли, что это из-за моего дара. Что некромантический дар рушит слабую женскую психику.

Над рекой кружились стрекозы. Мелкие, юркие и огромные, синие, что не летали – скользили по воздуху с важностью тяжелых вертолетов.

– К счастью, дар был слабым, и справлялась я с ним легко. И быстро научилась никому не показывать. Делать вид, что