Ричард Длинные Руки - монарх - Гай Юлий Орловский

Он побледнел, новость ударила в самое сердце, но проговорил с трудом:

— У нас сил побольше.

— Ну да, — сказал я саркастически. — Половина контролирует все дороги со стороны Тараскона и бдительно следит за армией стальграфа Мансфельда, а вторая перекрыла выход из Гандерсгейма, где сейчас уже никого нет?.. Герцог, вы все правильно сделали, вы хороший полководец!.. Но дело в том, что я старые книги читал… а учусь быстро.

Он поник, совершенно раздавлен, однако гордость рыцаря и полководца заставила выдавить с достоинством:

— Геннегау захватите, но лорды запрутся в своих замках и не сдадутся! Сопротивление будет ожесточенное.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы уж постарайтесь вдохнуть в них мужество!

Он посмотрел с подозрением.

— Зачем?

— Мне выгоднее, — признался я, — чтобы они оказали, как вы говорите, сопротивление просто ожесточенное.

— Но, простите…

Я сказал ласково:

— Мы же с вами военные люди, герцог. Я не так убелен годами, как вы, но уже участвовал во множестве боев и захватов вражеских земель. Или захватывании? И знаю по опыту, как и вы, что резню можно вести только в первые пару дней, как бы в азарте боя, а потом уже нельзя, церковь запрещает.

Он поморщился.

— К чему вы это говорите?

Я объяснил, чувствую, что произношу прописные истины:

— Мне выгодно перебить как можно больше противников, а также заодно и их семьи, вроде бы невзначай, ну так получилось, это же война, лес рубят — щепки летят. Потому желательно, чтобы к моменту наступления мира все мои противники были немножко убиты. А то если потом, это уже деспотизм и тирания, чего я, как гуманист и как бы демократ, избегаю.

Его лицо постепенно каменело, кожа стала серой, как гранит, а глаза погасли.

— Ваше Величество, — произнес он, — я не могу поверить…

— Во что?

— В серьезность того, что вы сказали.

— Почему?

— Это… бесчеловечно.

Я улыбнулся как можно циничнее.

— Ваша светлость, я практичен. Во имя гуманизма и человечности мы постараемся операцию умиротворения завершить как можно скорее. При этом, конечно, пострадают и отдельные ни в чем не виновные граждане, как у нас принято говорить, хотя, между нами говоря, невиновных вообще-то нет. Все в чем-то да виновны или, как мудро изрекает церковь, слегка перегибая палку, грешны. Даже первородно грешны! В смысле, каждого можно схватить прямо на улице и бросить в тюрьму, ничего не объясняя, и каждый будет хорошо знать, что вообще-то его посадили за дело!

Он пробормотал:

— Это так, но это не повод…

Я изумился несколько театрально, но кто в такой ситуации заметит:

— Как не повод? А как же справедливость? Ее торжество?

— Господь велит быть снисходительным, — напомнил он, — даже к виновным. А к тем, чья вина не доказана…

— Все виноваты, — отрезал я. — Вы что, против церкви? Нашей матушки святой римско-католической?

Он сказал поспешно:

— Нет-нет, я ни в коем случае не ставлю под сомнение…

— Да? — спросил я с подозрением. — А то мне как-то вдруг почудилось, что ставите. И даже сомневаетесь в способности Господа различать правых и виноватых! Убивать вообще-то следует всех, а он там разберется, кто виноват, а кто сильно виноват. Потому я приветствую вашу героическую готовность сражаться до последней капли крови.

Он буркнул:

— Спасибо.

Я заверил пламенно:

— Мы чтим героев и всегда отдаем им салют при похоронах. Я, уверяю вас, вовсе не приветствую такое человечески понятное желание гуманиста и демократа наплевать на могилы врагов, а то и сплясать на холмиках над ними! Это не совсем хорошо, хотя, конечно, уступая народу, я не возражаю против таких старинных и освященных вековыми традициями обычаев. Но сам в глубине души почти совсем против.