Сталкеры поневоле. Вопреки судьбе - Виктор Глумов

– Помогите, она мертвая! Холодная и не шевелится.

– Заткнись, – рыкнул охранник, останавливаясь напротив двери в Анину камеру.

Змея прижалась к стене, сосредоточилась, готовая убивать.

Дверь распахнулась, в камере зажегся свет. Охранников было слишком много – шестеро, две тройки. Впереди стоял уже знакомый Ане вохровец – наверное, пересменка у них в полночь. Драться она передумала: в одно лицо против нескольких противников разве что герой голливудских фильмов выйдет. Но в реальности даже самого умелого рукопашника двое-трое противников «уделают».

Что ж, как ни противно, придется опробовать первый вариант – «я женщина и я влюбилась».

– Чего орешь, сто сороковая?

– Труп! Мертвая! – выпалила Аня, старательно изображая страх перед смертью.

Охранник оглянулся на сопровождающих.

– Еще одно тело. Так. Веров, Глебов, берите сто тридцать пятую.

Аня посторонилась, пропуская охранников. Веров и Глебов, похожие, словно однояйцевые близнецы, приблизились к трупу, сдернули одеяло, безо всякого почтения подняли женщину. Главный вохровец стоял в дверях, еще двое ждали в коридоре, и Аня по-прежнему не решалась действовать. Давно не приходилось флиртовать! Аня вообще предпочитала прямые отношения, без флирта и заигрываний: все понимают, кому и что нужно, так зачем лицемерить? Один известный ученый, лауреат Нобелевской премии, знакомство в баре начинал фразой: «Девушка, если я куплю вам выпить, вы со мной переспите?» – он считал, что глупо тратить время на условности…

Она поглубже вздохнула, попыталась придать лицу очаровательно-испуганное выражение, выпрямилась, будто не драный халат на ней был, а вечернее платье, и проблеяла:

– Офицер, вы же не оставите меня здесь? Страшно в комнате, где кто-то умер!

Офицером мальчишка, конечно, не был, и Аня надеялась, что лесть подействует.

– Здесь в каждой комнате «кто-то умер», – буркнул вохровец.

Сочувствия в его взгляде не появилось. Но он хотя бы не такой примороженный, как лаборантка Сова. Похож на человека.

– Но я не могу здесь остаться!

– А кто тебя спрашивает, сто сороковая?

Голос у вохровца был злой – еще бы, такая неприятность под конец смены. Аня действовала осторожно, будто шла по хрупкому, в промоинах, весеннему льду: ошибись – и конец. Эти ребята шутить не будут, для них люди – расходный материал.

Аня попробовала заплакать, но получилось только растерянно захлопать глазами. Она обеими руками взялась за ворот халата, пытаясь выглядеть трогательно.

– Пожалуйста…

– Заткнись, мясо, – посоветовал вохровец.

Аня сникла. Такая неудача. Неужели ничего не получится?

– Веров, Глебов, – приказал вохровец, – тащите к доктору.

– К которому?

– Давай к дежуранту.

Труп подняли и вынесли из камеры. Аня поняла, что сейчас останется одна и шанс будет упущен. А этого попросту нельзя допустить: времени осталось совсем немного. Вохровец с ключом повернулся, чтобы выйти, и Аня схватила его за руку.

Реакция у парня была довольно медленная: он, конечно, высвободился, но через секунду-другую, и за это время произошло нечто странное. Аня знала, что люди ее слушаются – было такое природное качество, позволившее выжить в детдоме и позже. Если Аня от кого-то чего-то сильно хотела – она это получала. Димка мог чувствовать эмоции других людей, а сестра – немного прогибать их волю. Развитая эмпатия и развитая харизма. Аня умела «ловить» момент, когда человека можно было подтолкнуть в нужную сторону. Чаще всего физический контакт для этого не требовался, достаточно было диалога…

Охранник дернулся, будто его ударили током, и открылся: Аня поняла, что может легко его продавить. Она воспользовалась возможностью рефлекторно (собственно, за годы жизни она так и не поняла, как именно харизма действует). Кажется, в этот раз получилось быстрее и сильнее – наверное, повлияла стрессовая ситуация.

Аня не придумала ничего лучше, кроме как подстегнуть мысли и устремления парня в нужную ей сторону.

Вохровец остановился, внимательно посмотрел на Аню. Перевел взгляд на сотрудников:

– Свободны. Ступайте, я догоню.

Ему ответили гаденькими понимающими усмешками. Ане стало противно, она представила, как часто на ее месте оказывались другие заключенные, одурманенные и слабо осознающие происходящее. Интересно, руководство комплекса подобное насилие поощряет или просто закрывает глаза?

Тяжелая дверь закрылась, вохровец повернулся к Ане, внимательно ее осмотрел, взял за подбородок, развернул лицо к свету:

– Сейчас, сто сороковая, я сделаю так, чтобы ты не боялась.

При других обстоятельствах он мог быть даже не очень противным. Молодой парень, лет, наверное, двадцати – двадцати двух, светлоглазый, с коротко, по-уставному, подстриженными темными волосами, крупным тонким носом, пушистыми бровями. Вот только взгляд у него был… Аня не привыкла к тому, что на нее смотрят как на вещь, а не как на человека, и потому мальчишка показался ей мерзким.

Вохровец взялся на пряжку ремня.

Пора было действовать. Аня качнулась вперед, будто собираясь поцеловать парня, закинула руку ему на плечо и провела хэдбат, по-русски называемый «послать на Одессу»: резко боднула вохровца в переносицу.

Существует миф, что таким ударом человека можно убить, дескать, какие-то кости входят прямо в мозг… но в носу костей вообще-то нет. А вот для оглушения и длительного выведения из строя удар вполне годится: вохровец схватился за разбитый нос и собрался взвыть, но этого Аня допустить не могла. Рывком за плечи она развернула охранника спиной к себе и завела руку ему под подбородок, вторую положив на затылок. Прием назывался «мата леон», и Аня его уважала за эффективность. Парень попытался сорвать заведенную руку, но, видно, рукопашному бою его не учили, а может, все знания выбил первый удар. Аня свела локти, пережимая сонные артерии. Вохровец потрепыхался еще немного – и обмяк. У Ани был выбор: или додушить его (через минуту-другую мозг, лишенный кислорода, умрет) или оставить в камере. Будь на месте мальчишки явный враг или толстый «доктор»-вивисектор, она бы не колебалась ни минуты.