Одиннадцать домов - Колин Оукс

– Мама отдала ее мне, когда мы жили на Гейлер-стрит в Сиэтле, поэтому… знакомься, это Гейл. Мама учила меня водить на парковке возле банка.

– Гейл, – шепотом повторяю я. – Гениально. Но послушай, если мы отправимся к побережью на машине, надо все продумать. Не включать фары и музыку. Мы поставим Гейл за деревьями рядом с территорией маяка. А ты можешь выключить мотор и… э-э… въехать на холм?

Майлз фыркает от смеха:

– Машины так не работают.

Я бросаю на него хмурый взгляд:

– Ну извини, я в машинах не особо разбираюсь. Везде хожу пешком.

– Или летаешь на велосипеде с десятью скоростями.

– Вообще-то с двенадцатью. – От нашей зажигательной перепалки ночь начинает искрить. – Но это неважно. Я только хотела сказать, что на Уэймуте незнакомая машина привлечет слишком много внимания.

Что-то летит в мою сторону из темноты, и я ловлю это над крышей машины. Ключи. У меня глаза вылезают на лоб. Ни за что.

– Ты шутишь, – тихо говорю я.

Это безумие. Это эгоизм. Господи, это насущная необходимость.

Майлз отвечает не сразу.

– Ты когда-нибудь водила?

– Ни разу, – мотаю головой я.

У Джеффа есть дорогой внедорожник для поездок за покупками, но большую часть года он пылится в гараже. А мне никогда не приходило в голову попросить Джеффа пустить меня за руль.

– Понимаешь, – задумчиво произносит Майлз, – Гейл, конечно, выглядит не очень, но она – часть моей души, и, если ты ее обидишь, возможно, придется закопать твое тело в лесу… – Он резко умолкает, и мы оба холодеем.

Тело в лесу. Линвуд.

– Черт, – сдавленно бормочет Майлз. – Извини. Я не это имел в виду.

Я медленно выдыхаю за нас обоих.

– Все в порядке. Ты просто хотел сказать, что я могу сесть за руль?

После крошечной паузы он кивает.

– Угу. В смысле, вряд ли ты здесь врежешься в другую машину.

Мое сердце ухает в пятки. Я сяду за руль.

– Я еще пожалею об этом, да? – спрашивает он, когда мы меняемся местами.

– Скорее всего.

Я распахиваю дверцу и падаю на ободранное водительское сиденье. Внутри еще теснее, чем видится снаружи; пахнет алюминиевой фольгой и прогорклым сыром. Здесь просто изумительно.

Заднее сиденье завалено пустыми стаканчиками из «Старбакс», папками для школьных тетрадей, горами сломанных футляров от CD‐дисков. На зеркальце заднего вида болтается маленький покебол, а на приборной панели белеет сердечко-стикер, похожее на наколку; на нем написано «Мама». У меня сжимается сердце. Теперь, когда я увидела весь этот беспорядок, Майлз нравится мне еще сильнее. Он живой человек, а не герой одной из уэймутских книжек.

Майлз смущенно скидывает барахло на пол, чтобы сесть.

– Извини, я не успел прибраться в салоне, прежде чем ехать к тебе.

– Ты что, жил здесь? Дом Кэботов для тебя маловат? – шучу я, скользя на вытертом кожаном кресле.

Майлз подгоняет сиденье, чтобы удобнее было поставить свои длинные ноги. Я кладу руки на руль.

– Ну, и что дальше? Я рулила всего один раз, у папы на коленях; это было давным-давно, и мы даже не выезжали из гаража.

Воспоминание должно сразу выбить меня из колеи, но этого не происходит – я слишком взволнована. Волшебство проходит сквозь руль и вливается в мои ладони, щекочет меня обещанием новых возможностей. Этот потертый руль воплощает свободу, он словно обещает, что я смогу покинуть свой огромный дом, полный тайн, и этот залитый кровью остров. Смогу уехать куда пожелаю. В Торонто, в Калифорнию, в Южную Америку. Куда угодно.

Майлз наклоняется вперед, кладет мои пальцы на рычаг переключения передач и прижимает их сверху своей рукой. Большая теплая ладонь полностью накрывает мою, и мне это нравится.

– Рычаг переключения передач, – мягко говорит Майлз возле моего уха. – Сначала мы медленно съедем с подъездной дорожки задним ходом. – Я недоверчиво кошусь на него, и он слегка откидывается назад. – За последние пять минут ты улыбалась больше, чем за все время, что я нахожусь на Уэймуте. Хочу заметить, к этому быстро привыкаешь. Мне нравится, когда ты такая.

Сейчас он говорит об этом гораздо спокойнее, чем раньше. Комплимент сразу ударяет в голову, но мне все же удается ненадолго сосредоточиться на машине.

– Ты сказал «съедем»?

Он бросает мне озорной взгляд, точно такой, как тот, что пронзил меня насквозь тогда у костра.

– Может, у меня тут, на острове, малость поехала крыша, но да. Сейчас ты удивишь сама себя.

Съезжаю очень медленно, и это сводит с ума, потому что я чувствую, что Гейл хочет ехать – ехать по-настоящему. Так и представляю, как мчусь по автостраде под огромным небом со скоростью девяносто миль в час.

Вместо этого я осторожно продвигаюсь со скоростью семь миль в час, и Майлз аплодирует мне со снисходительным одобрением. Плевать. Я веду машину. Это волнует, как свобода. Это жизнь. Как будто я могу оставить позади свое прошлое и ехать куда хочу, быть кем хочу. Майлз подсказывает, если надо убавить скорость, а один раз, когда я вместо тормоза давлю на газ, орет: «БЕВРИ, ТОРМОЗИ!», и мне хочется хохотать без остановки. Я чуть не забываю, зачем мы вообще здесь очутились, но тут впереди вырастает маяк.

Ой, точно. Мы же не просто так сбежали ночью из дома.

Я знаю, что надо идти к маяку, но так хочется ехать дальше.

Неуклюже перевожу машину с главной дороги на небольшой подъездной путь. Продвигаю Гейл вперед настолько медленно, насколько могу, к густой полосе деревьев, и, когда она останавливается, так ударяю по тормозам, что Майлз с размаху влетает в приборную панель. Я со смехом хватаю его за руку и не отпускаю.

– Господи, ты в порядке?

Он изумленно таращит глаза, и я снова прыскаю, а потом хохочу, хохочу до истерики, до слез. Не могу остановиться, перевести дыхание, жадно ловлю ртом воздух, и Майлз хохочет так же, а потом, не выдержав, хватается за живот и со стоном валится вперед. С самой первой встречи наше общение становилось все более и более странным, но сейчас взаимное чувство неловкости улетучилось вместе со смехом. Мне не важно, как я выгляжу и какой он меня видит; знаю только, что уже забыла, когда я последний раз так беззаботно смеялась. Майлз выпустил на волю радость, которая пряталась во мне настолько глубоко, что я сама не догадывалась о ее существовании.

– Мне это было необходимо, – охает Майлз, держась обеими руками за бока.

Вот бы ухватить этот миг, этот тончайший фрагмент волшебной сказки, заложить между плотными страницами и сохранить навсегда.

– У меня ребра болят, – бормочу я, продолжая смеяться, но уже отстегиваю ремень безопасности и поворачиваю ключ в зажигании.

Гейл