Чернее черного - Иван Александрович Белов

Ворота на двор были чуть приоткрыты, внутри, в сумраке, кто-то таился. Рух, чуть повозившись, достал из-под плаща заряженный пистоль и пинком распахнул ворота, взметнув легкий вихрь сенной трухи и скопившейся пыли. Дневной свет, хлынувший внутрь как из ведра, окатил гнедую лошадь с замотанной драным кафтаном башкой, телегу и троих мужиков, старательно делавших вид, будто их и вовсе тут нет.

– Здорово, селяне! – поприветствовал Рух и опустил пистолет. Опасными мужички не выглядели. Напуганными, ошеломленными, но не более – все равно что кот, пойманный хозяйкой над крынкой сметаны. Ну когда мурло уже белое, и хорошей трепки не избежать. Двое лет по пятьдесят, с бородищами и насупленными бровями, третий – юнец, едва переваливший за пятнадцать годков, с румяными щеками и кудрями цвета соломы.

– Здрасьте, – вежливо поздоровался пузатый мужик, сжимающий в волосатой ручище топор.

– Плотничаете тут? – усмехнулся Рух. – Хорошее дело.

– Ага, – глупо осклабился второй мужик, тощий, длинный и рыжеватый.

– Поманеньку, – кивнул пузач и покосился на дверь в противоположной стене, явно подыскивая путь к отступлению. Юнец ничего не сказал, предусмотрительно шмыгнув за спины взрослым.

– Отче, глянь-ка сюда. – Рух посторонился, открывая дорогу священнику.

Никанор, на всякий случай держа дрын наперевес, переступил порог, сурово огляделся и кивнул мужикам.

– Фрол, Петро, здорово. А там кто? Андрейка, ты?

– Я, отец Никанор, – отозвался юнец и отчего-то густо покраснел.

– Знакомые? – удивился Бучила.

– Мужики из Прокудинки, – пояснил Никанор, – которые мертвецов прибирать помогали и скотину забрали.

– А-а-а, те самые, шибко богобоязненные, – припомнил Рух.

– Вы домой вроде уехали? – спросил Никанор.

– Уехали, а потом возвернулись, – откликнулся нареченный Фролом пузач с топором. – Мысля пришла: негоже село без охраны бросать, ведь все упрут, бесовы дети.

– А чего в сарае прячетесь? – не понял Рух.

– Ну так. – Фрол потупил глаза. – Увидали чужих, вот и решили приглядеться, мало ли что.

– Береженого бог бережет, – согласился Бучила, убирая пистоль. Подошел к телеге, миновав напрягшихся мужиков, заглянул внутрь и понимающе хмыкнул при виде резных сундуков, приваленных одеждой, мехами и тканями. – Бабушкино наследство получили никак?

– Грешны, батюшка, грешны. – Фрол вдруг выронил топор, рухнул на колени и пополз к Никанору. – Бес попутал, батюшка, бес!

Петро с Андрейкой последовали примеру пузача, грянувшись на пол.

– Эй-эй, вы чего? – Никанор отшатнулся, готовя дубину.

– Прости, батюшка!

– Грешны!

– Не своей волею!

– Подворовывают, стервецы, – мурлыкнул Бучила.

– Прости, батюшка. – Фрол обнял Никанора за ноги и заскулил: – Сатана в ухо мне нашептал, грит, добра немерено, все равно разворуют, иди и возьми. Я и пошел, и Петруху с Андрейкой сманил, грех на мне теперича, грех.

– У мертвых брать? – ахнул Никанор.

– Да уж, последнее дело, – разглаживая морщинку на плаще, ввернул Рух.

– Грешны!

– Прости, Господи!

– Нечестивцы, охальники! – Лицо Никанора исказилось от ярости. – Да как посмели?

– Диавол надоумил!

– Прости, отче, согрешили!

– Не, ну мужики дело говорят, если трезво на все поглядеть, – великодушно встал на сторону воришек Бучила. – Мертвякам сапоги ни к чему. Тут и не воровство вовсе, а законное мародерство.

– Во-во, точно, муро… маро… Короче, чего добру пропадать? Нам нужнее, чем им, – поддакнул снизу Фрол, кивнул в сторону кладбища и смутился.

– Все одно нельзя так, – поумерил гнев Никанор.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Бучила. – Ты их и так застращал, па-адумаешь, хапнули мужики ничейного, с кем не бывает, да, охламоны?

«Охламоны» обрадованно закивали, посматривая на Руха с любовью и обожанием.

– Ну вот, тем более раскаиваются они, – чертом улыбнулся Бучила. – По рожам видно, что стыдно. Вы, мужички, не стесняйтесь, берите, никто не осудит. Но по сторонам поглядывайте, вдруг не ровен час жандармов припрет. Угодите в застенки.

– Скажете тоже, господин хороший, – добродушно оскалился Фрол. – Мы полиции отродясь не видали. Откуда она в нашем медвежьем углу? Сами себе и суд, и полиция, как дедами заведено.

– Ну молодцы, – похвалил Рух, недоуменно покосившись на Никанора. – Так кто селян убивал?

– Не знаем, вот тебе, милостивец, истинный крест! – Фрол поднялся и осенился крестным знамением. – Люди всякое говорят, кто на нечисть лесную грешит, кто на разбойников, а иные… – Пузан запнулся.

– А иные? – приободрил Рух.

– Иные грят, с ума посходили долматовские и поубивали сами себя.

– А на отца Никанора никто не грешит?

– Ни единой души, – ужаснулся Фрол.

– Ну вот, ты вне подозрений, – усмехнулся, глядя на попа, Бучила. – Что на самом деле еще подозрительней.

– Не надоело тебе? – вздохнул Никанор.

– Пока нет, – пожал плечами Рух.

– Тять, а тять, – позвал Андрейка, – ты про Желонку им обскажи.

– Точно, запамятовал. – Фрол хлопнул по лбу. – Тут такое дело, Желонка тож обезлюдела. Заехать хотели, кума проведать, а деревня пустая, и мертвяки заложные шастают. Мы по дурости сунулись, так ноги едва унесли! Хорошо, Зоренька выручила, голубушка моя ненаглядная. – Он любовно погладил лошадь по замотанной морде.

– Кобыле можно лицо приоткрыть, не выдаст теперь. – Рух перевел взгляд на священника. – Желонка?

– Пять верст отсюда, дальше по тракту, – сообщил Никанор. – Моего прихода деревня. Да как же оно так?

– А вот так, – хмуро отозвался Бучила, шкурой чувствуя близость чего-то зловещего.

II

Месяцем ранее

Анна проснулась за полночь и некоторое время лежала, глядя в зыбкую темноту, чуть разбавленную огоньком лампадки в красном углу. В сенях скреблась мышь, за печкой тихонечко вздыхал домовой, ветки разросшейся под окном сирени царапали стену. Рядом, разметав руки, похрапывал муж, уронив на бороду стежку подсохшей слюны.

«Красивый Феденька у меня», – Анна невольно залюбовалась молочно-бледным лицом супруга, застывшим в пятне лунного света, украдкой заглядывающего в окно. Сердце тоскливо сжалось. Была любовь, да кончилась вся. Остались воспоминания: молодость, робкие ухаживания, слова горячие в ушко, объятия, клятвы верности на вечные времена. Свадьба, приданое, шалый запах свежего сена, сладкая боль… А теперь, спустя годы, все исчезло, рассыпалось прахом, по ветру унеслось. Так уж вышло, не сумела Анна мужу детей подарить. Не дал Господь женского счастья, вроде баба как баба, а сколько ни пытались, все зря. Повитуха из соседней деревни посмотрела и как отрезала: «Не жди, девка, приплода, внутри отмерло все, назад не пришьешь». Анна не сдалась, била поклоны перед иконами, ходила с молитвами по святым местам. Отчаявшись, решилась на грех и просила помощи у колдуний и ворожей. Горячее лоно, жаждущее ласки и семени, оставалось пустым. Федор, не дождавшись наследников, опечалился, стал крепко пить, все больше и больше отдаляясь от Анны. Так и жили, не жили – мыкались. Вроде муж и жена, а на деле чужие люди под крышей одной.

Анна осторожно встала, боясь потревожить спящего мужа. Надо было проведать корову. Буренушка захворала, перестала есть, ослабела.