Чернее черного - Иван Александрович Белов

– И правильно. – Марья откинулась назад, черные глазища затуманились. – Счастья хватит на всех, Мать так и сказала: «Всех несчастных баб надо радовать, в этом великая цель и благо великое. Ибо если бабы несчастны, то, знать, на миру что-то не то». Пойдешь сегодня со мной?

– Нет, и даже не думай, – испуганно ахнула Анна.

В полночь она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу возле Марьиного крыльца.

– Заходи, не бойся, трусиха. – Марья легонечко подтолкнула в спину.

Анна послушно шагнула в теплый амбарный мрак, сразу почуяв будоражащий запах подкисших яблок и шерсти. Запах зверя. Чудище пряталось в темноте, поджидало, и, видать, привела ее Марья сюда на верную смерть. По телу бежали мурашки, волосы на руках встали торчком. Тюкнуло кресало, Марья сноровисто запалила свечу, взяла обмершую Анну за руку и повела за собой. Ломаные тени чертями скакали по сторонам, тьма густела и переливалась всеми оттенками черноты. Запах усилился, приобретя нотки полыни, залитого солнцем луга и прелой листвы. Голова закружилась, ноги ослабли, и тут из кромешной темноты возникла Она… Или Он. Мать стояла, расставив мощные ноги, мягкий свет свечи высветил копыта и огромную женскую грудь с большими темными ореолами вокруг крупных, размером с желудь, торчащих сосков. Между грудей на цепочке застыла ажурная золотая подвеска, свитая в затейливый тонкий узор с гладкой впадинкой посередине. В такие обычно вкладывают драгоценный камень. Но самоцвета не было – выпал, наверное. Большая козлиная голова, украшенная изогнутыми рогами, чуть склонилась вперед. Лицо – дикая, будоражащая смесь черт человека и животного, прекрасное и отталкивающее одновременно. Притягивающее. Мать была высокая, сажени две в высоту, статная, прямая, словно стрела. «Господи, какая красивая», – подумала Анна, едва не теряя сознание. А ведь только Бог может творить красоту.

– Вот, привела, Матушка, – осипло сказала Марья, бухнулась на колени и увлекла Анну вслед за собой. Поползла на четвереньках и прильнула к мохнатым ногам. Анна несмело вытянула дрожащие руки. Под удивительно нежной, шелковой шерстью пульсировали жесткие мышцы. Пальцы кололи невидимые острые искорки. Мужское естество, толстое, длиной чуть не в локоть, висело свободно и вызывающе. По ногам Матери прошла едва заметная дрожь, мускулы напряглись, напоминая клубки спутанных змей.

Когтистые лапы опустились Анне на плечи, сжали и подняли на ноги. У Анны перед глазами оказалась самая красивая грудь, что она видела за всю свою жизнь. Затрещала ночная рубаха, и Анна осталась голой, впервые не чувствуя ни вины, ни стыда за свою наготу. Мать подцепила когтем подбородок и вздернула Анне голову. С прекрасного лика то ли ангела, то ли демона смотрели бездонные глаза, излучая заботу, нежность и доброту. Взгляд приковывал к месту, лишая воли и разума. Мать издала глухое горловое ворчание и поцеловала Анну. Ноги подкосились, голову затуманил пряный дурман. Губы Матери, необычайно мягкие и теплые, пробовали Анну на вкус. Длинный гибкий язык скользнул Анне в горло. Мать отстранилась и рывком притянула Анну к себе, вложив ей в рот набухший сосок. Молоко Матери было густым, словно мед, и таким же сладким, с ароматами полыни и перебродившего яблока. Анна пила сначала из одной груди, потом из другой, помогая руками и языком, и никак не могла утолить эту дикую жажду.

Мать заворчала и, подхватив Анну, опустилась на пол. Старая подгнившая солома казалась мягче барской перины. Мать снова поцеловала Анну, требовательно и глубоко, и начала опускаться ниже, облизывая шею, грудь и соски. Анна выгнулась и напряглась, почувствовав, как истекающий слюной длинный язык скользнул в ее влажное набухшее лоно. Время застыло, и Анна купалась в неге, словно сбылись мечты о полете там, в облаках. Анна парила в разлившемся море удовольствия и, когда Мать вошла в нее, подалась навстречу, сбрасывая груз накопившихся несчастий и бед. Анна любила, и ее любили, и это было сейчас главнее всего.

III

Желонка выплыла из сырой пелены скопищем растрепанных соломенных крыш и плакучими березами, уронившими ветви в разбухшую грязь. Бучила соскочил с тарантаса на околице мертвой деревни и чуть ли не по колено провалился в жадно чавкнувшее бурое месиво. Сучий дождь, секущий с ночи без продыха, чуть поутих, и Рух сдул с кончика носа надоевшую каплю. Проклятая вода потоками стекала по шляпе, норовя перелиться за шиворот. Со стороны близкого перелеска тянуло грибницей и перегноем. Бучила мельком глянул на небо, сплошь затянутое пеленой раздувшихся от влаги серо-дымчатых туч. Хорошая погодка, мать ее так, всегда бы такую. Отсутствие солнца успокаивало, настраивая на очередной приятный денек.

– Приехали. – Никанор выбрался из тарантаса и поплотнее запахнул накидку из старой рогожи, пропитанной воском и жиром. – Ой и льет.

– Дождичек Богом ниспослан, – наставительно сказал Рух и прокричал во весь голос: – Эй, есть кто живой?!

Избы молча хохлились под дождем, напоминая позабытые и сгнившие копны, в окнах и распахнутых дверях плескалась темная хмарь.

– Не орал бы. – Никанор опасливо огляделся. – Мужики сказали, заложные тут.

– Это те богобоязненные мужики, которые воруют у мертвецов? – уточнил Рух. – Не удивлюсь, если сами про заложных придумали, отпугивать таких же воров.

– Может и так. – Никанор взвесил дубину.

– Чего гадать, пошли поглядим: держись впереди, отвлекай всякую мразь на себя. – Рух выволок сапоги из грязи, вылез на обочину и направился к крайнему дому, от времени осевшему в землю по окна. Позади, решив не геройствовать, захлюпал по жиже отец Никанор. Бучила шумно принюхался, тянуло падалью.

Пол в сенях заскрипел, доски ощутимо пружинили, Бучила вошел в горницу и огляделся. Жилище покинули не особо давно, на полу и столе скопился тонкий слой пыли. В углу на чурбаке высилась горка немытой посуды, на лавке лежали порванная рубаха, иголка и нитки. Хозяйка оставила шитье и просто ушла. Ни беспорядка, ни крови, ничего. Хотя нет, кровь все же была: во всю боковину огромной печи грубо намалеван невиданный прежде знак – вытянутый вверх рогатый ромб.

– Красотища какая, – ахнул Бучила, мазнул пальцем багровый подтек и попробовал на язык. Ага, точно кровища.

– Я такой уже видел, – тихо сказал Никанор, – у меня в селе, в опустевших домах.

– А мне с хера ли не показал?

– Откуда я знал? Думал, просто мазня.

– В сыскном деле каждая мелочь важна, дурная твоя голова, – вздохнул Рух, отправляясь осматривать избу. Странный знак настырно лез в глаза, привлекая внимание первобытной, внушающей страх красотой.

– Никого нет дома, – хмыкнул Бучила, на всякий случай заглянув на полати. Брошенные деревни встречались и раньше, всех не